кул кидз

— Цукки. Имя привычно колет язык и нёбо, в какой раз Ямагучи его произносит? Стотысячный? Большая и круглая цифра. Устрашающая. Неоправданно большая, если быть честным. Намёк на то, что Цукишимы вокруг слишком много — вроде того. Неоправданно — в принципе отличное слово, чтобы описать то, что у Ямагучи к Цукишиме. Накипело. Между ними гладкая поверхность стола (под ним их едва соприкасающиеся ноги: колено Цукишимы, лодыжка Ямагучи, место для "доки доки" — прямо как в манге), линованные тетрадные листы, карандаши, ручки. Домашку они по привычке делают вместе, но вместе — не совсем корректно. Колено Цукишимы тёплое и острое. Домашку они делают сидя рядом, и от "вместе" тут разве что буква "м". — Эй, Цукки. Цукишима, скрытый за стеной из звука, надёжно отделённый от Ямагучи музыкой из динамиков. Привлечь его внимание иногда тот ещё квест, но со временем Ямагучи научился справляться. Со всем справляться, правда. Пошевелить ногой, коснуться его запястья — Цукишима поднимает взгляд. На беззвучные движения губ Ямагучи он пожимает плечами, но наушники потом всё-таки снимает. Солнце сквозь тонкие шторы заливает комнату, все предметы красятся в золотой, Цукишима теряется где-то в пятне света: размытый яркий контур и заключённая в него тень. — Я, — говорит Ямагучи, и всё в нём — бурлящая белая пена. Ямагучи замолкает и рот в следующий раз открывает только для того, чтобы поглубже вздохнуть. Лицо Цукишимы с этим его вечным отсутствием интереса Ямагучи в тот момент едва ли не ненавидит, хотя казалось бы: привык. Казалось бы: сам уже такой — день за днём корка цинизма становится всё толще. Ямагучи почти видит, как перед ним разматывается шипованная лента. Тормозить будет больно. Тормозить придётся. Лицо Цукишимы теряется в тени, а потом вновь появляется, бледное и пустое, когда он убирает со стола локоть и потягивается. Даже это движение у него сухое, словно Цукишима — дерево, чьи ветви раскачивает поднявшийся ветер. За все эти годы Ямагучи так и не понял, нравится ему Цукишима или нет, как-то привык больше голову вверх задирать, мол, надумается ещё, нарешается. Грубые шутки уже не режут, в общем-то они становятся довольно смешными. Разница в росте перестаёт замечаться. Колено Цукишимы кажется продолжением лодыжки Ямагучи. Цукишима понятнее не становится. Нравится — Ямагучи может так сказать о нём, но это немного не то нравится, о котором шла речь в самом начале. — Я влюбился. Оно само, честно. Ямагучи даже не пытается этого сказать. Он сдаётся после трёх глубоких вдохов. Само. Цукишима, бледный и как будто светящийся, чуть склоняет голову к плечу. Кажется, что черты его лица становятся мягче, из них уходит эта странная стеклянность, о которую столько людей в своё время порезалось. Цукишима на него так никогда не смотрит — не смотрел. Не просто чтобы тепло и внимательно, а ещё чего-то намешано, что Ямагучи плохо улавливает. По-новому совсем. Хочется спрятать лицо хоть как. Ямагучи едва удерживается от того, чтобы не закрыть глаза ладонями. — Давно? У Цукишимы в голосе смешок — вполне себе миролюбивый, довольный даже, Ямагучи не позволяет себе даже задуматься о— Но всего на секунду— — Ага. Выходит обречённо или обнадёженно — Ямагучи не понимает от слова совсем. У него горят щёки, и, да, Цукишима понял всё ещё с первого Цукки. Насколько первого — другой вопрос. Ямагучи правда надеется, что у него это не настолько плохо. Колено прижимается чуть тесней — и Ямагучи серьёзно едва удерживается от задушенного "о господи". — Хорошо, — говорит Цукишима, и по его виду Ямагучи понимает, что, правда, хорошо. Цукишима придвигает к себе его тетрадь, что-то зачёркивает, что-то дописывает (у него узкие угловатые буквы — под стать ему самому) и возвращает обратно. Ямагучи кусает губы, колупает ногтем край стола. Думает. Дурацкое вышло признание в любви. Одно из худших, наверное. Он косит на Цукишиму из-под чёлки: морщинка между бровей, расслабленный рот. Колено всё такое же тёплое. Может, не особо-то что и изменится. Может, всё очень даже классно.