Паяцида

Ребята приглашали засесть с ними поиграть, но что-то не в настроении я сегодня. Не как обычно, а просто хочется заняться какими-нибудь делами и помолчать, спокойно и размеренно. Спать не хочется, и правильно: режим давно сбит на неправильный, ночной, поэтому пешком гуляю сейчас от Удельной до Звенигородской. Там есть чудное местечко в подвальном помещении, где обитает мой дружище с огромной библиотекой; я у него довольно часто (да постоянно) одалживаю книги, и вот сейчас несу возвращать ему увесистый пакет с макулатурой. С другой стороны, может, потом и позвонить бы Крис... Чтоб было все совсем хорошо. Просто не хочется отнимать у нее время, которое она весело проводит с Кирей и остальными. А город ночью, если не считать центр, такой пустынный, тихий, на удивление просто. Вспоминается цитата из Стругацких (я часто ее про себя проговариваю, очень уж понравилась, в памяти отпечаталась, а потом заучилась; братья-писатели вообще произвели сильное впечатление): «А дождь будет падать на пустынный город, размывать мостовые, сочиться сквозь крыши, сквозь гнилые крыши... потом смоет все, растворит город в первобытной земле, но не остановится, а будет падать и падать, а потом земля напитается, и взойдет новый посев, каких раньше не бывало, и не будет плевел среди сплошных злаков. Но не будет и нас, чтобы насладиться новой Вселенной.» Понравиться мне эта реплика Голема понравилась, но повесть так и не дочитал, буквально двадцати страниц не дочитал «Хромой судьбы», отвлекся на что-то другое, а потом так и не заставил себя прикончить ее. Дождя сейчас как раз не хватает. Сплошные плевела, никакого будущего не видно даже за горизонтом — слишком низко висит дырявый бесплодный брезентовый навес, заменяющий здесь тучи. Непорядок, и кто-нибудь в этом виноват обязательно, не бывает так, чтобы без крайнего обошлось. Проходит мимо молчаливая компания. Вибрирует аппаратура связи. Папа. Внимательно. Привет, пап. Прости, что так поздно, но я был уверен, что ты не спишь. Как у тебя дела? Ты давно не появлялся дома. Да... ничего, в порядке, книжки вот читаю. Промчалась мимо машина. Мигает огоньками вывеска бара. Опять сектантством своим занимаешься? Ну мы же разговаривали сколько раз, не нужно оно тебе это все, занялся бы лучше чем-нибудь серьезным... Пап. Это уже даже не смешно, хватит. Те книжки — я не знаю, откуда они взялись в моей квартире, без понятия. Наверное, Крис занесла, но не призналась. Я не очень люблю Коэльо, правда. А если бы и читал — ну что тут такого? Сына, я хотел с тобой серьезно поговорить. Эм... да, слушаю. Может, ты бы подошел домой? У меня завтра выходной, посидим, поговорим. Пап, сегодня у меня дела, и вообще... давай на днях. А о делах по телефону. Кхм... Ладно. Мы с мамой подумали и решили, что тебе пора начинать самому о себе заботиться. Не хочешь работать у меня — не надо, но вечно содержать тебя я не могу. Твои старшие братья со мной согласны. В общем... У тебя есть почти восемь месяцев, чтобы найти достойную работу. С мая-месяца ты в свободном плавании. Блин. Знаешь, я, наверное, ждал этого, хотя, может, не так скоро. Ты же сам понимаешь... Да, пап, я нисколько не расстроен, поверь на слово. Большой мальчик, пора учиться вылетать из гнезда, я с вами полностью согласен. Есть какие-нибудь мысли? Да какие у меня мысли? Ну, побуду пока свободным художником, а так... есть кое-какие связи, наметки... Не хочешь ко мне — давай познакомлю со знающими людьми, у меня связей побольше будет. Спасибо, если что, я обязательно... На автомате продолжаю идти, а внутри уже все цепенеет. Белая полоска, черная полоска, белая... и свет фар, и скрежет тормозов. Бум. По асфальту разлетаются книжки, а следом за ними я. Так неуклюже отлетаю, тщательно забрасывая подальше телефон, и приземляюсь точно в цель. В белое. Наверное, я улыбаюсь. *** Да нет, все в порядке, правда. Уже завтра выйду, гулять буду. Все, целую, мам. Кладу трубку с улыбкой на лице. Все-таки, каким бы я ни был, мать остается матерью; завершить разговор пришлось, по сути, насильно: минут пять я не прекращал попытки «Мам, все, пока, мам, мне пора, целую, мам», да все без толку. Ведь и правда ничего страшного не случилось. Тогда на дороге, по словам водителя, я шел на красный, в темноте, а он заметил слишком поздно. Я вырубился ненадолго, а он привел меня в чувство и вызвал скорую. Неплохой мужик, наверное. На следующий день, сегодняшний, когда уже стало ясно, что со мной случились всего-то сотрясение и трещина бедра, заехал отец, привез символические апельсины; с мамой вот только закончили, она в туре по шопинговым точкам. Крис тоже заскочила, а Киря вроде устроился куда-то то ли грузчиком, то ли менеджером — работает, в общем, не чета нам, бездельникам. Рядом на тумбочке лежат фотоаппарат и дневник с ручкой, нога загипсована. Всякие последствия сотрясения уже не ощущаются, если не считать небольшой боли, а в палате со мной никого нет, один как перст, поэтому я беру лежащие тут же костыли, кладу в левый карман пижамы книжечку (правый уже оттопырен, из него торчит желтая рукоятка) и осторожно вылезаю из пропахшей койки. Выхожу в коридор: чуть подальше есть зальчик с креслами и телевизором, там можно курить — туда и ковыляю, хоть подышу воздухом. Впрочем, место у окна уже занято мужчиной лет сорока или чуть больше. Он стоит, заложив руки за спину, в домашнем серо-синем полосатом халате и свободных бордовых штанах, в тапочках, коротко стриженный, и смотрит то ли на распростертый клен напротив, то ли за него, на облако, например, с вычурной формой. Я с приглушенным оханьем сажусь в скрипучее кресло, и на этот звук мужчина поворачивается. У него худое гладкое выбритое лицо, не то что у меня, глаза озорно блестят, морщинки только в уголках глаз и у рта: он любит, наверное, хорошо посмеяться. Мужчина смотрит на меня секунд десять, потом покашливает и говорит неспешно и как бы невзначай: Хороший денек, знаете ли, а вы тут валяетесь. И непонятно, шутит он или смеется. То есть понятно, конечно, что шутит, но за время, утекшее с начала реплики до конца, озорство уходит из глаз, и как-то неоднозначно она звучит. Да вот решил отдохнуть, набегался. Это вы зря, зря. Может, и не набегаетесь больше, как знать. Меня зовут Эдуард Павлович Коржуновский, вы меня знаете? Нет, честное слово, не знаю, — я и в самом деле впервые вижу этого человека, никаких сомнений. А вот я о вас кое-какие сведения имею. Вас ведь Павел зовут? Эм... нет. А как тогда? Допустим, Вениамин. Вы мне врете, и правильно делаете. Я вам тоже вру. Но вы не подумайте, о главном я всегда говорю правду. Какое облегчение, камень с души. Иронизируете. Ваше имя не имеет какого-то значения, это как назвать переменную иксом, или бетой, или даже переменной триста двенадцать, результат одинаков. А главное здесь то, что я вас знаю, будь вы Павел, Вениамин или Говард Руткофски, а вы меня — очевидно, нет. Понимаю, что мужичок меня откровенно заинтересовал, и ерзаю задом по сидению, устраиваясь на подложенной подушке поудобнее. Хорошо, допустим, вы меня знаете, а не перепутали с кем-нибудь. Что из этого следует? Вот. Правильный вопрос. Что из этого следует? Жду продолжения. Эдуард Павлович не мигая смотрит на меня светлыми обесцвеченными глазами, вопросительно подняв брови. Вы ждете от меня ответа? Угум, — кивает. Ну... раз вы говорите, что знаете меня и продолжаете эту беседу, значит, что-то от меня хотите. В яблочко! — Эдуард Павлович взмахивает указательным пальцем, явно довольный моими успехами. — Именно так: я что-то от вас хочу! Впечатлен, да, а вы смекалисты; хочу я вам кое-что рассказать, пока нам кто-нибудь не помешал или вам не надоело или еще вдруг что. Готовы послушать одну историю в моем скромном исполнении? Э-э-э... Как бы так сказать... А давайте. Вы тоже присаживайтесь. Хотя как-то все это... экспромтно. О, спасибо, вы так любезны, — Эдуард Павлович резво разваливается в кресле напротив, оказываясь почти в горизонтальном положении. Давайте немного не по порядку, дело нестандартное. Начну с главного: я — путешественник во времени. *** Я был тогда любознательный молодой человек двадцати двух лет от роду, оптимистичный, подвижный, полный мечт о том, чтобы что-нибудь изменить, писатель. Не хочу останавливаться на себе, ведь это не так чтобы важно. Поэтому безо всяких обиняков сразу к происшествию, изменившему мою жизнь и задавшему темп последовавшим событиям. Очень хорошо помню тот день, знаете ли. Расскажу во всех подробностях, только не отвлекайте меня, прошу. Так вот... Однажды в метро я встретил удивительного человека. Он сидел напротив меня, как другие посетители подземки, прикрыв глаза. Знаете, я не то чтобы люблю рассматривать людей во всяких публичных местах, но иногда случается думать о том, как их много, таких разных. Глаз время от времени цепляется за кого-нибудь случайного, и становится любопытно. Так и теперь: я вскользь прошелся взглядом по полупустому вагону, пока не уперся в обычного такого гражданина. Сел поближе, принялся без особого стеснения разглядывать мужчину средних лет, отдыхающего на лавочке под шумы поезда. У него были длинные русые волосы, зализанные назад, и не слишком густая борода с проседью. На носу — овальные очки в тонкой металлической оправе. Хотя на улице не очень холодно, он надел две пары штанов. Ботинки также утепленные, с удобной для бега подошвой, из-под куртки выглядывает капюшон "кенгурушки". В руках — потрепанный рюкзак, из кармана он постоянно тянул электронную сигарету и затягивался, а потом аккуратно выдыхал вниз и укладывал аппарат обратно. Несмотря на то, что куртка выглядела грязноватой, как и рюкзак, сам пассажир создал противоречивое впечатление человека обеспеченного, даже ухоженного. Что же с ним было не так? Не местный? Путешественник? Но как тогда он попал в Питер, куда намеревается пойти? Ах, романтика странствий. Автостопом по Евразии? Или... Признаюсь, у меня бывают проблески фантазии совершенно ни к месту, без этого мне, писателю, никуда. Наверное, навеяло тогдашними фильмами, например, "Часто задаваемыми вопросами о путешествиях во времени", впрочем, вы его не знаете. Может, он и был этот, ну, во времени? Мужчина наконец открыл глаза. Мы встретились взглядами, у него странный цвет радужки: вроде бы зеленый, а в следующую секунду совершенно черный. Я продолжал смотреть прямо на него, не скрывая, что заинтересовался, пока таинственный грязнуля не отвел глаза и не затянулся в очередной раз. Пар с минимальным содержанием никотина почти моментально растворился в душном воздухе. Машинист по связи убито возвестил об остановке на Звенигородской с переходом на Пушкинскую. Моя станция. И его, похоже. Я поднялся и вышел следом за ним на истертый камень. Оно отошел немного и стоит, задумался будто. Или ждет чего-то. В принципе, Петербург — город большой, тут можно позволить себе какое угодно чудачество, ведь ты, скорее всего, никогда больше не увидишь людей, которые однажды тебе встретились. Поэтому я даже не волновался, когда таки встал напротив сосавшего свою железку мужчины и прямо спросил: — Вы путешественник во времени? Не знаю, чего я ожидал, но выражение его лица не изменилось. Он все так же задумчиво, даже меланхолично пыхнул и кивнул то ли своим мыслям, то ли отвечая мне. — Вы меня слышите? Простите? Снова кивок, такой же многозначительный. Я стоял и ждал, пока этот тип наконец накурится и отреагирует на меня, сделает что-нибудь. С каждой минутой растянувшееся ожидание все больше напрягало меня, и неудивительно; я переминался с ноги на ногу, смотрел на часы, оглядывался, но не отходил от молчаливого мужчины. Люди покидали станцию, сидевшие на скамеечках поднимались и отправлялись по своим делам, а вот новые — вот что странно — не спускались в метро. Я пригляделся: работал только эскалатор наверх! В конце концов мы остались наедине с таинственным незнакомцем. Подъехал состав. — Идемте, — его голос был очень низким, истинный бас, и он так не вязался с внешностью. Мы зашли и сели; кроме нас в вагоне была только одна пожилая дама, по-видимому, знакомая с моим спутником: увидев друг дружку, они приветственно салютовали двумя пальцами. Я, немного замешкавшись, повторил жест, и старушка усмехнулась. Наверное, я и вправду выглядел смешно. Растерянно — точно. Через какое-то время холодный металлический голос, совсем не такой, какой бывает в поездах метрополитена, сообщил: — Светлана Гусаркина, ваша станция. До новых встреч, не оставьте вашу сумочку. — Спасибо, милый, — пенсионерка встала и, не торопясь абсолютно, вышла в раскрывшиеся двери, и они за ней сразу захлопнулись. Поезд снова тронулся, постепенно разгоняясь до скорости света. — Загадай, куда ты хотел бы отправиться, — бас путешественника с трудом пробился сквозь гул. — То есть — куда? — В который год, — лаконичность была его вторым именем, наверное. "Слов на ветер бросает", — подумал я. А и правда, куда я хотел бы попасть? Будущее? Прошлое? А, чего там! — Двадцать третье октября две тысячи семьдесят седьмого года. — Любитель компьютерных игр? Что ж, интересно. На месте прибытия будем в течение часа, — ответил необычайно монотонно динамик, будто ему на самом деле было совсем, до обидного не интересно. Я только теперь заметил его: он висел в углу под потолком, видом напоминая обыкновенный рупор. Пока ждал, достал ноутбук, сделал кое-какие заметки, собрал их в один документ. Отметил, что вайфай здесь ловит — очень удобно. Посидел в сети, посмотрел последнюю серию... посмотрел, в общем. Спутник как будто бы спал. Вообще, по моим прикидкам, прошло немного больше часа, я успел даже проголодаться, когда движение поезда наконец-то замедлилось, а потом и вовсе прекратилось. Двери расползлись, открывая вид на пустой чистый зал станции. Я встал, путешественник из Питера раскрыл глаза, поправил очки и широко улыбнулся мне: — Ты собрался в любопытное время, мой мальчик. Повезло тебе, не каждый день увидишь такое зрелище. Как я раньше не заметил? Вместо обыкновенных белых или желтоватых зубов всю левую половину его рта занимали золотые коронки, правую — платиновые. И глаза... Кхм. Он пожал мне руку и будто снова потерял ко мне интерес. Я вздохнул — чего только не случается в жизни! — и вышел наружу. С лязганьем воротца закрылись, и все. Тишина. Я огляделся: вокруг ни души, а в остальном станция выглядела совершенно непримечательно, такая же, как, скажем, Звенигородская или там какая-нибудь Черная Речка. Поднялся вверх по эскалатору, там — та же история: никого, даже вахтерские будки пустовали. Тогда я вышел на улицу. Сердце колотилось. Может, все это розыгрыш? Прохладный ветер хлопнул по раскрывшимся полам пальто. Чего-то подобного я ожидал после абсолютно безлюдного метро. Улицы выглядели так, словно все люди в одночасье их покинули: лежит коробка с бесплатными газетами, в ларьках с хлебобулочными включен свет, автомобили незнакомых моделей стоят. Вдалеке горлопанила сирена. Все немножко изменилось, это верно, но я совершенно точно находился в Питере. Подошел к газетам, заглянул: двадцать три — десять — двадцать семьдесят семь. Не может быть... Свист забил ушные раковины ватой. Поднял глаза к небу. Жалко, записи в ноутбуке сотрутся, никто не прочитает моей истории, — были мысли. Надо было отправляться на месяц назад. На результатах олимпиады неплохие деньги поднял бы. Мда... Меня накрыло теплой волной света. Конечная, молодой человек! *** Эдуард Павлович хлопает ладонями по коленям и нагибается вперед, вперившись в меня возбужденными глазами и поджав губы в как будто сдерживаемой улыбке. Отвечаю ему тем же, разве что откинувшись назад. Так, и... что же там случилось, по-вашему? Взрыв? Именно, колоссальной мощи ядерный взрыв прямо посреди N! Вы знаете, я до сих пор не понимаю, как вышло, что я остался жив, остается только благодарить Валдемара — так я называю того путешественника, который показал мне изнанку метро... Однажды я назвал его Воландом, так он меня высмеял, — мужчина на секунду надувается, но сразу продолжает. — Я понимаю, вам-то невдомек, эта дата вам ни о чем не говорит, но нашему поколению она знакома очень хорошо! Была когда-то легендарная игра, называлась она «Радиоактивные осадки», и ее разработчики показали на примере, что нас ждет после Третьей — и Последней — Мировой войны с использованием тактического вооружения. Так вот, именно в тот день, в который меня перенес поезд, планета должна была разрешиться от бремени человечества. Представьте себе мое удивление! И вот вы здесь, цел и невредим, разговариваете со мной. Точно! Скажу вам больше, после того случая я больше старался не рисковать жизнью в последующих путешествиях, ведь кто знает, может, больше и не вышло бы реинкарнировать обратно в свое бренное тело, — Эдуард Павлович издает довольное уханье, потирая ладони и вставая с кресла, приступая к размеренному расхаживанью кругами по залу. И я тоже цел и невредим, N не разрушен, ведь никакого апокалипсиса не случилось. Перемещения во времени немного сложнее, чем кажется на первый взгляд, тут нужно поработать с вероятностями. Мне кажется, я жив до сих пор не только из-за некоего могущества моего друга, но и из-за весьма малой возможности такого поворота событий, какой потребовался бы для развязки подобного конфликта. Хотя, признаться, Валдемару еще приходилось один раз — один-единственный раз! — вытаскивать меня из передряги, но тут я совершенно не виноват, уверяю вас... И что же вы, Эдуард Павлович? Тогда вам было двадцать два, сейчас, наверное, все пятьдесят. Много вы путешествовали за все это время? О, предостаточно, поверьте. Вы, правда, ошибаетесь немного, но это мне даже льстит. Ведь мне восемьдесят три года, ни больше, ни меньше. Отмечал на прошлой неделе. Присматриваюсь к его лицу, рукам, шее. Крепкий, даже моложавый мужчина, не может быть, чтобы ему вдруг оказалось восемьдесят три. Впрочем, чего еще ожидать от такого субъекта: раз начал нести чушь и издеваться, так и будет продолжать в том же духе. Хотя я поначалу обрадовался, конечно. Какие чудесные возможности открылись вдруг передо мною! Сколько всего в мире можно было изменить, исправить, и все практически бесплатно, все под рукой, иди и твори будущее, настоящее, прошлое! Вот только мне очень внятно объяснили, что пользоваться «особым метро» можно только для личных потребностей, развлечения, знаете, или... ну, не знаю, саморазвития... Можно узнавать обо всех интересуемых отрезках вероятностей, сколько влезет, да только менять ничего нельзя, и пользоваться этим тоже довольно затруднительно. Лотереи? Корысть? И это тоже, да. Но тут играют силы, мне не понятные, может, даже и вполне человеческие, а может, нет. Вот прыгнул я в будущее, узнал, какая лошадь в ипподроме выиграет в забеге. Хлоп! обратно. Ставлю на жокея все до рублика, а все равно проигрываю, не в ту вероятность заглянул, наверное. Сразу после мне намекнули, чтобы я такого больше не делал, иначе мной «за-ин-те-ре-су-ют-ся». А ничего, что вы мне все это рассказываете? Да ничего уже мне не сделается, бог-то с вами! И вас не тронут, ни к чему вы им, не судьба вам попасть на особый поезд, я вам сразу сообщу. И тем не менее вы меня знаете. Да, знаю. И эта встреча, наверное, не совсем случайна. Случайности, знаете ли, не случайны. Но у нас осталось мало времени, скоро мне придется отлучиться. Меня ждут в другом месте. Тут Эдуард Павлович останавливается на полушаге, серьезнеет, поворачивается ко мне лицом. Лицо не постарело ни на чуть, вот только мне кажется, что ему очень идет этот возраст — восемьдесят три. Вениамин. Ты — избранный. Да вы издеваетесь, — вздыхаю с облегчением. Смешной мужичок, ничего не скажешь, интересный... Да, неудачная шутка. Вениамин, на самом деле я тебя уже видел в недалеком будущем. Тебя ждет необычная судьба, и вполне возможно, что ты повлечешь за собой масштабные события. Не буду раскрывать подробности, так неинтересно... Ну вот, пришли, — отворачивается к стене, складывает руки за спиной. Геннадий Петрович! Геннадий Петрович, я знаю, вы здесь! — из коридора раздается зычный женский голос, и в зал с топотом вламывается мощная медсестра в голубой форме: Ну наконец-то! Нельзя же так, Геннадий Петрович, я вас везде обыскалась! Извините, молодой человек, он вас не беспокоил? — она подходит к Эдуарду Павловичу и берет его под руку, привычно улыбаясь, и мягко, но с усилием ведет его за собой к выходу. Я замечаю выражение лица мужчины: глаза не выражают ничего, кроме искреннего непонимания и изумления тем, что вокруг происходит, рот приоткрыт, и из него доносится еле слышное невнятное мычание. Он на секунду задерживается взглядом на мне, но соскальзывает и рассматривает стены, потолок, пол, с трудом передвигая вдруг ослабшими ногами в тапочках, не поспевая за решительной медсестрой. Подождите, так его зовут Геннадий Петрович? Да, сбежал, бедняжка, из геронтологического, когда я вышла в туалет. Представляете, никто его не видел! Да он же ходить нормально не может, как только занесло в такую даль! Давно он тут? — женщина останавливается в широком проеме. Нет, минут двадцать, мы с ним разговаривали... Что, правда? Его обычно не разговоришь. Точнее, он вообще ни слова не произносит. Хотя были до сих пор просветления, дважды за последний год. И что он говорил? Он называл себя Эдуардом Павловичем. Рассказывал о своих путешествиях по свету. Медсестра задумывается, на ее круглое лицо ложится мрачная тень. Эдуард Павлович — его лечащий врач, они были когда-то знакомы. Знаете... спасибо, что побыли с ним. Старикам бывает очень одиноко. Мы пойдем. И они уходят, а я сижу, рассматривая покрашенную в унылый серый цвет стену. Потом встаю, добираюсь до открытого окна, из которого ощутимо тянет прохладой, и смотрю, как умирает потихоньку большой клен. *** Рассчитав время, я выхожу из подвала на Звенигородской улице, сказав хозяину, что, может быть, еще вернусь через часик. На часах без пятнадцати минут полночь, метро закроется около половины первого. Не спеша особо, но и не медля, осторожно переступаю костылями по асфальту. Мимо проплывают цветочные магазины, клубы, макдак, но больше всего здесь заколоченных дверей и заклеенных обветшалыми плакатами окон, трафаретных рисунков и бесцветных граффити. А вон там чуть подальше стоит под охраной чугунного литья университет кино и телевидения, куда безрезультатно уже второй год подает документы Киря. Людей почти нет, небольшие группки стекаются к станции, поглядывая на похрамывающего одиночку. Мимо проходят, обгоняя, трое парней и две девушки; на душе скребутся кошки; ребята как по команде поворачиваются, окидывают меня взглядом, но проходят дальше, не сказав ни слова. Вздыхаю свежим вечерним воздухом, выпускаю едва заметное облачко, тут же, впрочем, рассосавшееся. Спускаюсь вниз. С разговора с моложавым маразматиком прошло два дня, меня благополучно выписали и предсказали еще месяц находиться в гипсе. До сих пор мне не доводилось ломать кости, обходилось как-то, так что к предупреждениям врачей я отнесся вполне серьезно. И, конечно, мне совсем не хочется сейчас гулять по ночным улицам, ездить в полупустых жутковатых вагонах с незнакомыми странными людьми, да и не поверил я ни в одно слово Геннадия Петровича — или Эдуарда Павловича, или как там его... Но ведь хочется проверить, остался ведь осадок после его рассказа? Ты — избранный, говорит, ха. Почему бы и нет. Уже на середине спуска вспоминаю, что не взял с собой фотоаппарат, хотя собирался. Я, как настоящий агностик, хочу верить в чудо, где-то в глубине души допускаю возможность его существования, но отношусь к нему со здоровым скепсисом, будучи уверенным, что любое чудо можно объяснить рационально, может, даже пошло и обыденно. Путешествия во времени точно относятся к чуду, не больше и не меньше; но даже если они и происходят, то с кем-то другим, а я слишком обычный для таких вещей, чересчур от мира сего. Да вот пожалуйте живейший пример приземленности мышления: мне недостаточно просто увидеть и пощупать, мне хочется, чтобы были доказательства. Ладно, чего это я завожусь. Сам себя накручиваю, было бы из-за чего. Неуклюже, на одной ноге спрыгиваю с эскалатора. Оглядываюсь прежде всего. На станции людей немного, всего пара десятков. Табло электронных часов показывает пять минут первого. На скамеечке у дальнего конца сидят мужчина и две женщины, все читают книги. Продвигаюсь к ним, присаживаюсь с другого краю и жду. Проезжает один поезд, другой, третий. И ничего не происходит, только уходят и приходят люди, а в один момент безразличный голос через громкоговорители сообщает, что больше поездов не будет, и последние вагоны уходят в темноту. Женщины со скамейки уже давно ушли, и только спиной ко мне сидит мужчина в шляпе и пальто с поднятым воротником, уткнувшись в книжку и не обращая ни на что вокруг внимания. В конце концов на станции остаемся только мы вдвоем, и не видно даже обслуживающего персонала, хотя обычно уже должны бы набежать всякие контролеры и уборщицы. Я пристально вглядываюсь в серое лицо читающего. У него тонкие черты, заточенный нос, бесцветные губы, узкие скулы; подбородок венчается острой бородкой, загибающейся вовнутрь; пока глаза бегают по строчкам, рот чуть шевелится, беззвучно проговаривая про себя слова, уголки его иногда едва уловимо поднимаются и опускаются, подрагивая. Рука, держащая книгу (обложку не видно), обтянута кожаной перчаткой. Странный субъект, в высшей степени. И во мне пробуждаются особо сильные подозрения, когда он вдруг поднимает от страниц голову и поворачивает ее на меня, встречает взгляд и очень резво, даже нервно утыкается обратно, облизывая губы и чуть ли не трясясь. Неудобно, с одной стороны... с другой — что я, зря пришел сюда, что ли. Едва я открываю рот, как с другого конца станции, от эскалатора, эхом прокатывается отчаянный крик, с треском разломавший ауру таинства: А вы что там забыли, граждане? Метро закрылось уже минут десять как! Мужчина тут же подскакивает, сунув книжку под мышку, и быстрыми скованными шагами рвет к выходу, вдавливая голову пониже в воротник. Я тоже встаю. В нашу сторону движется крупная суровая служащая метрополитена по форме, явно намеревается провести доскональное выяснение отношений. Заранее натягиваю на лицо извиняющееся выражение, улыбаюсь: Да вы простите, мы не нарочно! Уже уходим, уже уходим, простите... Женщина останавливается, складывает руки под торчащей грудью и следит, как я ретируюсь восвояси, благо эскалатор работает. Выхожу на улицу, оглядываюсь. Нервного любителя почитать нигде не видно. Я киваю курящему у ступенек парню, лениво осматривающему меня, и тороплюсь обратно в подвал. Дурацкая была затея. *** Еще одна дата на странице дневника. Наверное, старик мне все-таки лгал от первого до последнего слова, будучи не в себе. Наверное — потому, что нет стопроцентных гарантий, что в его словах не было правды. Главное, ведь я даже в гипсе пошел и попробовал проверить это чертово «особое метро», пусть и не добился ничегошеньки. Точнее, нет, не так. Я поверил, пошел и посмотрел, при этом не слишком волнуясь, хотел притронуться к чуду, готовый ни капельки не удивляться. Вот что главное во всем этом действе, что зацепило меня! Обобщим; тогда выходит такая картина. Сначала человечество жило в затянувшуюся эпоху волшебства, подсовывая его везде, куда оно только могло более или менее обоснованно лечь. Кое-какие атавизмы дожили и до нынешних времен, но это то же, что копчик — есть, но даже не выпирает, и мы не замечаем его, пока не отшибем ненароком. Религия, сказки детям, сказки поскучнее взрослым. Неважно, в общем. Следующей была эпоха опровержения — она покороче, но бурлила куда интенсивнее. Запрокидывались старые порядки, устанавливались новые, писались оды научному прогрессу, высмеивали жрецов и художников. Не так давно положение этих двух противоположностей — волшебства и жесткого, как мордой в асфальт, реализма — установилось. И вот оно, интересное... Нынешнее поколение взошло без веры, в лоне скепсиса, иронии, с той здоровой — так нам кажется — долей рационализма, необходимой для выживания, с желаниями и четким планом достижения целей вместо мечт, с развитым воображением, которым, однако, уже не подменить реальность, — и теперь оно, поколение, уже не способно удивляться чуду. Век агностиков, воистину так. Я ясно понимаю, что если сейчас за окном просвистит летающая тарелка, пройдется по лаве Исус, лепрекон шваркнет фею золотым горшком — я ни капли ничему из этого не удивлюсь, только посмотрю, потрогаю, попробую объяснить, а если не получится — кивну и с невозмутимым видом скажу: «Да, это чудо». Зато нас восхищают технические новинки, которые и не новинки вовсе, а улучшение настолько древних штуковин, что самое им место на свалке; или книги, в которых авторы сотый раз повторяют одни и те же сюжеты, наборы словесных конструкций, краденые-перекраденые друг у дружки идеи, зажатые в условности — это, впрочем, касается и всех остальных видов творчества; или все остальное, сколько угодно обыденное, способное поместиться в нас, меньшее, чем мы сами, то, чем можно обладать. Мы останавливаемся в развитии, сами того не замечая. И даже эта мысль наверняка не нова. Может, я неправ и совсем не оружие виновато в том, что люди так относятся друг к другу. Ведь нашему взаиморавнодушию есть и другие предпосылки, их полно. Замкнутость как следствие чрезмерного потока извне всего такого нужного и полезного: информации, возможностей, прав; перенаполненность, пресыщение. Мы сидим в ракушках и тащим из окружения только то, что нам хочется, и ограничиваемся узкими интересами, даже не засматриваемся на остальное, чтобы не раздавило. Каждому по потребностям. Так и живем. *** Сижу дома перед монитором, чешу под ухом навалившегося на руку и оттопырившего зад Эрика, ищу что-нибудь насчет Эдуарда Павловича Коржуновского. Сразу слова крепкой медсестры подтверждаются — по первой же ссылке, выданной мне поисковиком, я выхожу на страницу сайта реабилитационного центра, находящегося в том же больничном городке, где я лежал с трещиной. Заведующий геронтологического отделения, фотография к краткому резюме прилагается: пожилой опрятный мужчина в сером костюме под белым медицинским халатом с густой еще седоватой шевелюрой и испанской бородкой сложил руки на успевшем появиться брюшке — следствии сытной и довольной жизни, очевидно. Лицо кажется мне знакомым, но не могу понять, где я его раньше видел. Перестаю чесать Эрика, у него неприятная особенность: когда он доволен, то начинает обильно пускать жиденькую водичку из носа, заливая и подбородок, и все, что ниже. Впрочем, он не обижается, а отдавливает мне колени и дальше, разминая их медвежьими когтями. Больше на сайте я ничего интересного найти не могу, а остальные ссылки оказываются совсем бессодержательными: пара документов о блестящем прошлом теперь не такого блестящего доктора, и все. Тогда я нахожу контакты отделения и набираю номер. Дежурная медсестра. Геронтологическое? Да. Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, я могу узнать, содержится ли в вашем отделении Геннадий Петрович, не знаю его фамилии? Молодой человек. Вы хотите, чтобы я узнала что-то о пациенте, но не знаете его фамилии? Вы серьезно? — голос на том конце очень недовольный. Серьезнее некуда. Понимаете, так вышло, что мы с ним знакомы, и мне нужно решить некоторые дела с его родственниками. А выйти на них могу только с вашей помощью. Давайте так. Я сейчас поищу что-нибудь о вашем Геннадии Петровиче — правильно? — а вы позвоните мне через час-другой. Что-нибудь еще вы о нем знаете? Ну... ему восемьдесят три, он ни с кем не разговаривает. Это все. Ясно... Хорошо. Как ваши имя-фамилия? Вениамин Коровьев. Пару секунд спустя дежурная медсестра угукает, и из динамиков доносятся короткие гудки. Кладу телефон на стол, смотрю жирному коту в бессмысленные преданные глаза. Облизывается. Чего, жирный, как поезд пассажирный, пошли есть? Мыаарв, — доносится из его утробы, и он неуклюже соскакивает вниз и бежит, переставляя лапы-сардельки, на кухню. Сверху мой кот выглядит, как бутылка или кораблик или домик из детских рисунков: равномерно широкое тело сужается к сравнительно небольшой вечно требующей еды голове. После часа невразумительного чтения — в руки мне попал сборничек фантастических рассказов; все очень интересно, но у меня никак не получается сосредоточиться на происходящем и приходится по три раза перечитывать одни и те же предложения, — так вот, после невразумительного чтения я снова звоню дежурной. Снова здравствуйте, я Вениамин Коровьев, звонил вам по поводу Геннадия Петровича. Да, я узнала, что у нас нет таких больных. Эм... Ясно. Молчу, пытаюсь обдумать. Тупо смотрю на монитор секунду, две, и тут внезапно, молнией пронизывает меня озарением. Я вижу фотографию Эдуарда Павловича, доктора, заведующего отделением. Простите, а можете посмотреть Геннадия Павловича Коржуновского? Да, у нас есть такой. На содержании находится около трех лет, вам нужно узнать что-нибудь конкретное? Нет, спасибо большое. Все-таки недостаточно один раз увидеть человека, чтобы досконально запомнить его. Эдуард Павлович мне очень сильно напомнил своего старшего брата, находящегося у него же на лечении. Почему его звали Петровичем, он же Павлович? Тем не менее, я не сомневаюсь: он брат своего лечащего врача. Что ж, отлично. Вбиваю в поисковик «Геннадий Коржуновский», и он тут же выдает мне множество интересных фактов... Г.П. Коржуновский действительно был в свое время писателем, не слишком громким, судя по всему; его перу принадлежат романы «Обижен на солнце», «Выдыхай», несколько повестей и рассказов, и все на тему общества и индивида, внутреннего мира и внешнего. Судя по отзывам и рецензиям. Сам работал в социальных службах, не имел высшего образования, поэтому высокой должности не получил — говорит краткая биографическая сводка в Википедии. Неженат. Уже будучи в зрелом возрасте, подался в политику, пробился в депутаты. Заметных дел за ним не наблюдалось до тех пор, пока не начали готовить тот самый социальный эксперимент — тогда его словно муха укусила, и Геннадий Павлович стал очень активно играть в сопротивление, собрал вокруг себя единомышленников, пытался что-то пытаться, но получил только незначительную поддержку и , само собой, проиграл. Нынче отошел от дел. С фотографии на меня с достоинством взирает молодое лицо почти без морщин, точно так же, как давеча в больнице, только теперь шею Геннадия Павловича затягивает в душную петлю цветной галстук и жесткий воротничок, а вместо домашнего халата на нем строгий темный костюм. Я не понимаю, как привязать этого человека к странным байкам про метро и езду по времени туда-сюда, поэтому, посидев еще минут пятнадцать и поморщив в напряжении лоб, вздыхаю, закрываю поисковик и иду бриться. *** День начинается паршиво: в одной руке я держу планшет, в другой — полуобмякший член, и пытаюсь возбудиться, разглядывая не прикрытые оркской цензурой бесстыжие снаффы. Когда надоедает, перехожу на ресурсы с японскими порно-комиксами, с извращениями и девиациями вроде антропоморфного зверья. Все старания безрезультатны, от стен ванной едва заметным эхом отдаются мои пыхтенья, а дружок только и ждет, пока я перестану его тревожить, чтобы снова уснуть. О том, что назревает проблема, я нутром почуял еще на вторую за два дня (да и за всю жизнь) неудачу в постели. Крис, как любая порядочная девушка, конечно, решила, что во всем виновата она, как я ни старался ее в этом разубедить. Как будто неубедительны были все те годы, когда она меня отменно возбуждала в любом месте в любое время. Но я и сам обескуражен — шутка ли. Главное, если бы мне и правда вдруг разонравилась Кристина, я бы ей прямо об этом сказал, не сомневаюсь; у меня даже вставал, но через пять минут снова опускался, что бы она ни вытворяла, и вспыхнувшее было желание угасало безвозвратно. Но это только два дня; после шестого облома я обратился ко врачу, и он ничего у меня не выявил, кроме психологических проблем. «Чушь!» — сказал я ему тогда и не пошел по его рекомендации к другому специалисту, а теперь как следствие стою и передергиваю на рисованную порнуху, чтобы хоть как-то убедить свое либидо восстать. Хочу швырнуть планшет в стену, с силой сжимаю его пальцами, но сдерживаюсь и кладу в раковину, застегиваю ширинку, иду на кухню. Мою руки, вытираю полотенцем, достаю из холодильника пиво. Все-таки все то, что я писал в дневнике, достало меня и в жизни. Наверное, и правда я сам не замечаю, как сильно переживаю обо всяких мелочах, заперевшись в себе. Хорошо бы выплеснуть накопившуюся в душе грязь, вымести сор из избы. Только не разговорами с самым циничным человеком в городе, зарабатывающим на том, что поддакивает жалобам нытиков и размазни, а, скажем, можно сходить на аттракционы. Можно было, черт, уже закрыты, лето кончилось. Или еще что-нибудь придумать, да те же прыжки с веревкой или другой экстрим. Увлечься, в общем, уйти от проблем, закопать их под ворохом новых впечатлений. А что, мысль неплохая. Правда, для начала стоит все же как-то объясниться с Крис... Она говорит, будто все понимает и ничего страшного тут нет, но я-то знаю, что теперь у нее жесткая диета и регулярные посещения фитнеса, который был заброшен года полтора назад. А с другой стороны, может, пусть ее. Будет спортивной девочкой, мне и такие нравятся. Наверное. Теперь я ни в чем таком не уверен. Нарезаю бутердброды, наливаю из чайничка заварку, не разбавляя. Если подумать, мы ведь и в самом деле в последнее время мало времени проводим за интересными занятиями, все как-то устаканилось, идет по колее. Кажется, я просто стал чуточку взрослее и серьезнее, хотя мне все так же откровенно не хочется работать. Да и черт с ней, работой, у меня хер не стоит! Заткни свое лицо, Эрик, ты только что пожрал, сучий потрох! Кидаю надкушенный хлеб в мусорный контейнер, открываю окно и вдыхаю полной грудью. Беру со стола кружку, выливаю дымящийся кипяток на улицу, вниз, с тринадцатого этажа. Хочу следом бросить и кружку, но останавливаюсь: все же нехорошо. Ставлю ее на подоконник. Беру телефон, набираю номер. Со второго раза трубку берут, голос заспанный и недовольный. Да-а... Здорово, Сань. Ты как, занят? Ну, постольку-поскольку... Чего хотел? Помнишь, ты мне денежку должен? Мне сейчас нужна, я долги собираю. Э-э-э... да-а-а... Как-то ты неожиданно, мог бы раньше позвонить... Так я звонил. Четыре раза. За последние две недели. Ладно, давай так: я сейчас пошарю по сусекам, если что, тебе позвоню, хорошо? Нет, Сань, пойми: мне деньги сейчас нужны. Займи, отдашь потом, а мне верни долг наконец, и все. Полгода мурыжишь. Я же говорю: перезвоню. Не перезвонишь — пеняй на себя. Жму кнопку отмены. Я старался, чтобы голос не выдал чувств, но похоже, мне не очень удалось. Уже сейчас я ощущаю поднимающуюся от живота волну кровожадности, сердце забилось чаще. Он, конечно, веселый парень, этот Санек, но он меня уже забодал своими вечными отмазками и безответственностью, полным наплевательством на всех вокруг. Вот и будет козлом отпущения. Между прочим, живет он в том самом подвале, куда я относил книжки. Хех, я правда люблю наш сквот, в этом котле постоянно что-нибудь варится. А пока нужно немного подождать и отвлечься. Убраться, например. Я оглядываю свою скромную четырехкомнатную квартиру: половина помещения вообще никак не используется, и там накопилось за месяцы простоя море пыли и шерсти. Картина такая: одна комната под хозяйственные нужды — иначе говоря, она завалена всяким барахлом так, что туда даже зайти трудно; во второй мы с Крис запираем ее тупую собаку, когда они приходят ко мне в гости вместе, — Эрик не переносит соперника в доме; в третьей расположена моя спальня и кабинет с огромной низкой кроватью, массивным письменным столом с резьбой, сделанным под старину, на столешнице — монитор, у дальней стенки расположен мини-бар, на стенах черно-белая панорама какого-то города, наверное, Лондона — внизу виднеется пара красных пятен легендарных двухэтажных автобусов... еще книжный стенд и затемненное окно от пола до потолка. В четвертой комнате, гостиной, почти пусто, если не считать раскладного дивана, ковра и телевизора, — я никогда не любил принимать у себя гостей. И обстановкой заниматься тоже — чего ради? Отличное настроение для уборки, именно такое, когда не хочется ни читать, ни заниматься еще чем-нибудь хоть сколько-то мозгозанимательным, зато можно приступить к простому, не требующему осмысления труду. Можно еще посуду помыть и стирку провести. Обычно такими мелочами занимается Крис, когда приходит ко мне, но последние наши неудачи, наверное, выбили ее из колеи. Следующие четыре часа проходят в перчатках, пыли, теплых запахах мокрого ковра, поту. Я успокаиваюсь, наливаю чай (снова крепкий, одну заварку) и проверяю телефон: ну да, правильно, ни звонков, ни сообщений. Набираю Александра, но он не берет трубку. Раз, второй. После третьей попытки иду в ванную, умываюсь, вытираюсь полотенцем, собираюсь на выход — все тихо, безмятежно, рано еще детонировать, потом запала не хватит. Насыпаю корм Эрику, вызываю такси, проверяю мельком револьвер, закидываю за спину рюкзак и выхожу. Приехав по нужному адресу, я прохожу через турникет, поздоровавшись со знакомым усатым охранником (в здании полно офисов, поэтому на входе всегда караулят вахтерша и боец телевизионного фронта), и спускаюсь вниз, в разрисованные краской грубые холодные подземелья, прохожу пару поворотов и оказываюсь у обитой железом двери. Странное дело, но многие постоянные жители этого сквота тут обычно и останавливаются, дожидаясь, чтобы им открыли, хотя нужно всего лишь взять вот так за щеколду и толкнуть. Давно не смазывавшиеся петли стенают воплем души, отдающимся эхом, и я вижу впереди темные молчаливые сумерки. Обычно здесь полно народу. Или хотя бы пара человек точно, и свет редко выключают. Захожу, закрываю за собой, мучительно скривившись в гримасе от разрывающего уши скрипа. Прохожу в красный зал (комнаты здесь называются в зависимости от цвета их стен: красный зал — прихожая из двух смежных помещений, виолетта — фиолетовая маленькая спаленка, зинаида — зеленая спальня побольше со столом; есть еще кладовка, водильня, кухня, гостевая и комната хозяина всего этого великолепия), вижу за столом тускло освещенное монитором лицо Жени — местного завсегдатая. Жмем руки. Здоров. Угу, — не отрывает взгляда от экрана ноутбука. Саня где, здесь? Да, в водильне спит. Киваю и прохожу дальше по коридорчику налево. Темнота — хоть глаз выколи, но я здесь знаю каждую выбоинку в полу, так что быстро и без проблем добираюсь до прикрытого навесом дверного проема; внутри, в маленьком помещении с круговым диваном, столиком, холодильником и книжным шкафом, я включаю свет и вижу сморщившееся лицо Сани, свернувшегося клубочком под покрывалом. Что с деньгами? … Ты мне позвонить обещал. Я не дождался, и вот я здесь. Блин, Фагот, — он делает ударение на первый слог, здесь так принято, — давай потом... Не получилось у меня, а телефон у Вики просто... Да все в порядке, Сань. Ведь ты просто опять меня кинул. Это же нормально, все друзья так поступают. Правда? Вот чего ты нудишь, — он сел на диване, свесив вниз худые ноги в джинсах. — У тебя же папа есть, что тебе эти две тыщи. Я начинаю заводиться. Так, во-первых, мои отношения с отцом тебя не касаются вообще никак. Во-вторых, я остался без денег, а ты мне должен. Все, точка. Ладно, давай тогда завтра я еще посмотрю, поспрашиваю. Иди ты в жопу, Саня. Знаешь, что? Можешь мне не возвращать ничего, обойдусь. Да ладно, чего вот ты начинаешь... — Саня говорит таким плаксивым тоном, будто я ему настолько осточертел, что он готов на все, даже отдать что-нибудь, только бы я отстал от него. — Правда, у меня завтра будет заказ, я подниму немного лаве... Дружба-жвачка? Дружба-жвачка. Только с одним условием. Каким? Я сейчас ноутбук твой конфискую. Он же сейчас там, в красном на столе лежит? Вот и отлично. Завтра деньги чтоб были, или я его загоню кому-нибудь за пятерку, а тебе сдачу отдам. Не-не-не, так не надо, — он аж подскочил, оживился сразу. — Моя красавица тридцатку стоит бэушный! Да мне насрать, веришь, нет. Да, да, чувствую, разгорается внутри злорадство, чувство превосходства. Смотри, вот я иду... и забираю. Поворачиваюсь и выхожу из комнаты. Фагот! Стой! Только попробуй мой ноут тронуть! Иду обратно. В красном зале складываю лаптоп, за которым сидит Женя: Извини, Жень, тут у нас с Саньком проблемы возникли. Он мне свой бук дарит на время. Пока деньги не отдаст. А-а... ну ладно. Ты уже уходишь? Да, я только вот за этим и пришел, собственно, — упаковываю в рюкзак. Появляется взъерошенный шмыгающий носом Саня: судя по белеющей крошке на губе, которую он только что слизнул, чтобы проснуться, ему понадобилось кое-что покрепче кофе. Ты никуда не пойдешь с моим ноутбуком! — смотри-ка, голос повышает, в себя поверил. Когда он волнуется, то так забавно растягивает звуки. Да ладно? Заставь меня в это поверить. Да Фагот, хватит, серьезно! Нет, это тебе хватит! Я сказал: отдашь денежку завтра — верну машину. Адиос. Твою мать! Это мы с Викой вскладчину покупали, это и ее бук тоже, она на нем работает, ей рефераты писать надо! Сань... Ты же сейчас становишься еще мерзотнее, прикрываясь бывшей женой и матерью твоего ребенка. Тебе же плевать на нее, я вот будто не знаю. Тебе бук твой дороже, и срать ты хотел на кого-то, кроме себя. Не кали меня. Ну отдам я тебе деньги, завтра, правда. До завтра. А... Вот знаешь что. Иди. Давай, иди. Только ни хрена ты от меня не получишь, мы накатаем на тебя заяву в ментовку, и ты сядешь за вымогательство, у Вики отец — замгубернатора по... Что ты сказал, блядь. Вот тут чека срывается. Уже собираюсь выходить, повернулся к ребятам спиной, но от таких слов у меня мурашки пробегают по телу, а волосы — везде! — становятся дыбом. Вскипаю в прямом смысле: руки затряслись, а к лицу прилила горячая кровь, правый бицепс свело судорогой. Что ты там сейчас сказал, повтори? Я говорю... блин, хватит, Вень! Что ты сказал, сука! Заяву, да! НА МЕНЯ! Да я тебя урою, падаль... Ставлю рюкзак на столик. Саня весь трясется, я вижу, как его правая рука дергается. Думает выстрелить? Ха, кишка тонка. Беру его за грудки и бью в лицо, с размахом, с наслаждением, с оттягом. Сколько раз ты рассказывал мне, как хорошо дерешься, как побеждал двоих разом, а то и троих, ха! Грязно ругаюсь, распаляю сам себя и избиваю в подвале офисного здания вечернего осеннего N одного придурка, который почти даже не сопротивляется, пытаюсь что-то себе доказать, может, расслабиться, найти струю, а еще неплохо бы, чтобы член снова стоял... Женя смотрит на нас недолго. Потом достает ноутбук и флегматично утыкается в монитор, бормоча про себя невнятности. *** Возвращаюсь домой уже на метро. Хочется спокойно пережить заново все произошедшее. Прячу в рукавах ободранные костяшки, кусаю губы. Ну, он давно напрашивался. Хотя, конечно, самому себе не стоит врать, я-то понимаю, что дело не в моральной стороне вопроса и уж конечно не в этих копейках. Просто сегодня дома до меня наконец дошло, чего мне не хватало: нужно выплеснуть из себя накопившийся негатив, контратаковать окружающую действительность, разрушить что-нибудь, сломать, разбить! И мне понравилось, особенно когда он дернулся, будто хотел схватить оружие. Это бешенство, залившее до края рассудок, не давшее спокойно рассуждать. Волшебно! Я знаю, что уж кто-кто, а Саня не является достойной целью приложения моей ярости, но нужно же с чего-то начинать. На гражданке не припомню, чтобы я дрался когда-нибудь, кроме той потасовки в магазине. А ведь я бы и не смог, если бы не армейка. Да, я трус, где-то в глубине я навсегда останусь таким. Армия научила меня некоторым важным вещам, она умеет это делать: жизнь в замкнутом пространстве в мужском коллективе заставляет учиться. Нет возможности уйти от проблемы, все конфликты нужно решать здесь и сейчас, иначе можешь оказаться прижатым к стенке. Смешно, но сначала мне повезло попасть в учебку, где каждый из сотни будущих сержантов поддерживал товарища, не было воровства — доходило до того, что рядовой мог ходить по подразделению и спрашивать, а чью это серебряную цепочку он нашел на полу во время уборки, где офицеры были вежливы, смешливы и справедливы... А потом после этой теплицы, давшей мне почувствовать вкус дружбы и верности — Дальний Восток, город Чита. Как приговор. Морозы до минус шестидесяти, дырявые валенки, кражи носков с батареи, избиение лопатой в подвале, слепота и беспробудное пьянство шакальщины, а про национальности даже говорить не стоит. Там-то и пришлось ковать из этой моей глубинной трусости показную дерзость, наглость, казалось бы, несгибаемый стержень, хотя на самом деле внутри — пусто, а нажми чуть сильней, он и треснет... Никто не знает об этом, только я. Драк было — не счесть, но всем плевать, а стукачество — «краснота» — худший из проступков, мгновенно превращающий тебя в изгоя, неприкасаемого. Оно и верно, кстати. Нелюбовь к наушничанью, видимо, осталась во мне с тех пор, потому я и взбеленился так, когда Саня по дурости ляпнул про полицию. Все же не слишком много времени еще прошло, не успел я совсем акклиматизироваться в подленьких гражданских понятиях. Все еще. С самим должником, кажется, все в порядке, наверняка сломан нос и разбиты губы, а так лежит, приходит в чувство. Через неделю будет как новенький. Набираю Крис, но она не отвечает. Тогда я выпрыгиваю из поезда и сажусь в открытый проем напротив. Сажусь в самый угол, осматриваю вагон: ничего примечательного, только вместе со мной заходят ребята с барабаном и тромбоном. Прислоняюсь затылком к стеклу и прикрываю глаза, стараюсь не думать ни о чем, а только слушать гул по другую сторону стены. Представляется, как исчезает прозрачная перегородка, проваливается назад спинка, и затылок и спина падают в темное переплетение кабелей и бетона. Никто не замечает, что сидит рядом с ними разорванный человек, слишком интересно им происходящее внутри их голов. Они тоже развлекаются, как могут, и никому не показывают, как им весело — нельзя, вдруг кто захочет пройтись, потоптаться, сломать. Остановка. Раздвигаются коричневые воротины, выливается бесформенный людской поток, становится тихо. Я не вижу этого, просто чувствую сквозь полудрему. Кто-то садится рядом. Конечная, молодой человек, — в ухо пробился низкий мужественный бас. Я открываю глаза, поднимаю голову со спинки и вижу скромно улыбающегося Эдуарда Павловича — или Геннадия Петровича? Причем очень странно это у него получается, ведь во рту у него — только золото и платина, тускло поблескивающие в искусственном свете. Волосы длинные, зализанные. По наитию смотрю в угол вагона: рупор, надо же. Эдуард Павлович? А вы здесь что делаете? А я вот о том же хотел у вас спросить, знаете ли. Решили в особом поезде таки побывать? Да, я, кстати, один раз даже пробовал специально его дождаться, как вы и рассказывали, — отпускаю поручень, трогаю рупор рукой. Эй. Ты. Повежливее, дурень, — доносится из него абсолютно безэмоционально и механически. Руку я отдергиваю. А... Так... Я могу куда-нибудь отправиться... Во времени? А куда теперь денешься, раз уж вы здесь оказались волей случая, — Эдуард Павлович все так же улыбался, когда вагон чуть-чуть тряхануло, и головой я стукнулся о металлический выступ, который здесь вместо подоконника. Шея затекла, и я стараюсь устроиться поудобнее, поправляю кобуру, а меня в это время нагло сверлит взглядом пожилая женщина напротив. Очень хочется ей как-нибудь учудить, но я не буду, некультурно это. Пытаюсь вспомнить только что ускользнувший мимолетный сон, но не получается никак, хотя и кажется, будто было там что-то дико интересное и важное. Ну, ладно, раз не получается, значит, не очень-то и важный. Выхожу на техноложке вместе с остальными висельниками, мимо неработающего фонтана перед институтом и до Измайловской, а там и дом Крис. Тут живет ее мать, но Елена Викторовна сейчас уехала на несколько дней по каким-то семейным делам и оставила на Крис заботу о младшем брате. Ему тринадцать, не самый приятный возраст... наверное. Надеюсь, у меня если и будут дети, то еще очень нескоро. Ключи у меня имеются уже давным-давно, еще Елена Викторовна как-то оставила мне, мол, я член семьи. Интересная женщина, с ней мне повезло. На лифте поднимаюсь на седьмой этаж, у обитой стеганой кожей двери останавливаюсь, прислушиваюсь. Внутри звучат приглушенные голоса... странные. А внутренний бунт все еще не утих. Я вставляю ключ и тихонько поворачиваю, тяну на себя ручку и захожу в квартиру. На меня сразу наваливается духота и тяжелый жилой запах, здесь явно давно не проветривали. Из комнаты Крис доносится до боли знакомый шум, мгновенно сжавший все мои внутренности в кулак; я осторожно прикрываю за собой и глубоко вдыхаю, меня распирает от ярости и желания расхохотаться, но нет ни капли удивления. Все так, как и должно быть. Опомнившись, я мельком оглядываю остальные помещения — вроде никого. С приклеившимся к лицу оскалом я расстегиваю ремешок на кобуре, достаю тщательно смазанный револьвер, почти три года смиренно ждавший своего часа, и толкаю вперед тяжелую дверь. Картина маслом: распростершаяся на спине Крис, раздвинувшая прелестные ножки и раскидавшая волосы по простыни, испуганно вскрикивает и пытается отползти от нависшего над ней парня, рукой нащупывая, чем бы прикрыться, смотрит на меня круглыми глазами; стройный молодой человек поворачивается, нелепо открывает рот, хочет что-то сказать, но голос подводит его, и получается только сдавленное икание. Шумно дышу, раздувая ноздри, направляю на него дуло, с щелчком взвожу пальцем курок. Выгляжу, наверное, бешено. Ну, здравствуйте, дорогие мои. А передо мной на коленях, на той самой кровати, где мы с моей Крис провели так много времени вдвоем, стоит мальчишка, по-другому не сказать: худенький, с довольно длинными волосами, миловидный и беспомощный, явно не готовый к такому повороту. Вижу, как его эрегированный член быстро скукоживается. Он смотрит не на меня даже, а в отверстие ствола, которое нацелилось ему в лоб. Оправдываться никто не спешит, да мне и не нужно это особо. Чувствую крайнюю степень возбуждения, в штанах набухло, да и вообще так хорошо я не чувствовал себя никогда. Потрясающее состояние! Ты, — из глотки вырывается хриплое рычание, — вали отсюда, быстро. Пока я не передумал. Похоже, от страха у паренька совсем память отшибло, он даже не шелохнулся. Тогда я стреляю в стену прямо за ним. Отдача бьет в плечо как кувалдой, из дула вырываются раскаленные докрасна газы, от грохота закладывает уши. Рвутся дорогие обои, разлетаются осколки бетона, разукрашивая светло-серым паркет, взметывается облачко пыли. Кристина принимается скулить, но я ее прерываю: Заткнись! — обращаюсь уже к пареньку. — Это не стандарт, настоящий револьвер. Еще пять патронов. Иди отсюда. Быстрее, он же тебя убьет! — Крис сипит, ерзая на месте, ей явно не хочется отмывать стены от любовника. Пошел, пошел! Как есть! До него наконец доходит. Он часто-часто кивает головой (или просто трясется, может), вскакивает и без лишних слов бежит мимо меня к двери, смотря в пол и даже не прикрываясь руками. Я отстраняюсь от него, а когда дерево хлопает о косяк, опускаю оружие. Вдыхаю раздражающий легкие воздух, воняющий порохом. Крис затравленно смотрит на меня. Спасибо тебе, дорогая моя, — револьвер грохает о паркет: я роняю его на пол. — Спасибо тебе! Ты лучшая, я тебя обожаю! Я тебя люблю! Порывистыми движениями скидываю с себя ботинки и одежду, залезая на кровать. Крис растеряна, еще ничего не понимает, но когда я прижимаюсь своими разгоряченными губами к ее рту, отвечает мне взаимностью, а потом мы проваливаемся друг в друга, как в пропасть. Безумная женщина, безумный я, и бог с ним! А я, оказывается, тот еще фетишист. *** Не бывало со мной еще такого. Как омут, трясина, зыбучие пески — меня засосал такой образ жизни, любви и ненависти. Я рад стимулировать себя все новыми и новыми причудами, Крис отвечает мне взаимностью — это ли не счастье? То, чего я так хотел — свободы, выхода за рамки, анархии, беззакония — оказалось так рядом! И любимая женщина, к которой вспыхнула новым пламенем страсть, и все это не дает мне успокоиться. Я жаловался на зажатость, закрытость существования — вот оно, выплеснулось все мое негодование и жажда событий, борьбы и острых ощущений. Чуть ли не каждый день — драться, догнаться, драться еще, любить и снова любить, без передышки, останавливаясь, только чтобы забыться на несколько часов, а потом колесо продолжало крутиться, все увеличивая темп. Ребята меня не узнают, говорят, я изменился радикальнейше. Я с ними согласен! Это чувство безнаказанности, им невозможно насытиться; выход нашло все, за что я так хотел отомстить когда-нибудь кому-нибудь, все обиды припоминались, чтобы подлить еще горючего в мой двигатель, чтобы только я не останавливался. Тот мальчик оказался троюродным братом Крис, приехавшим в N погостить. Этот интересный факт их биографии меня до сих пор смешит. Его я больше никогда не видел, да оно и ни к чему, наверное. Кристина радует меня все больше: на глазах исчезает шаговое напряжение, мы действуем словно один организм, раскрываясь друг другу чуть менее, чем полностью, заглатывая жизнь полной грудью. В постели эксперименты заходят так далеко, как я раньше и не мечтал: у меня в квартире целый шкаф забит разными игрушками, качелями, плетями и прочими прелестями; ей явно пришлось по нраву мое новое амплуа. А как она меня возбуждает, когда время от времени старается заставить меня ревновать... причем не стесняясь в средствах, внаглую флиртуя с кем-нибудь в баре или клубе, куда мы стали частенько наведываться в последнее время. У меня явно пунктик по поводу измены, о котором я раньше даже не догадывался, так как никогда еще Крис не давала мне повода усомниться в ней. Или я просто не обращал внимания? *** Вечер, около десяти часов. На улице уже темень, холодно, асфальт покрылся тоненькой коростой похрустывающего под ботинками льда. Я прощаюсь с парнями из «Фитнес-сити» и иду домой, держа в одной руке набитую спортивную сумку, а в другой, спрятанной в карман, — кастет. Револьвер револьвером, а убивать никого не хочется, только в душе постоянно тлеет уголек: теперь простое разглядывание окружающих из стороннего наблюдения стало для меня охотничьим ритуалом, поиском жертвы, которую мне бы захотелось оттащить подальше в мусорные кучи и забить до полубессознательного состояния, жестоко и беспричинно. Кулак становится влажным от пота, едва только я задумываюсь об этом. Жаль, на улице почти нет народа, но это и плюс. Если попадется мне кто-нибудь на глаза, то так просто не отделается. Останавливаюсь, напрягаю все уставшие мышцы, чтобы сбросить дрожь возбуждения. Надо бы заняться поиском работы. С отцом мы с больницы так и не разговаривали, но мне известен его нрав. Он мягкий человек, но слово держит, и у меня есть все шансы остаться на мели к весне. Особенно при том, что я никогда не интересовался, как зарабатывают на жизнь нормальные люди, и не имею никакого образования выше школы. Даже чувствую досаду на себя прошлого: ведь знал же, что когда-нибудь наступит такой момент, когда мне понадобится бумажка с печатью «кое-чему обученный гражданин», а теперь поздно локти кусать. Может, придумать что-то с фотографией? Спрошу у Крис или Кири; хотя ему-то откуда знать, таскает свои шины в магазине... Захожу в круглосуточный магазинчик, беру «сникерс». Хм, новую серию выпустили, теперь и с цукатами. Стою у кассы, пытаюсь выудить из кармана затерявшуюся бумажку в пятьсот рублей, и в магазин заходит субъект из тех, кого я очень не люблю. Каким-то чудом он не смотрит на меня, а отворачивается в другую сторону, а я успеваю выскользнуть к выходу незамеченным, не дожидаясь сдачи и прихватив с собой шоколадку. Отхожу от магазина и сажусь на скамеечку неподалеку. Жду. Сердце колотится как бешеное. Я знаю, кто я. Адреналиновый наркоман, так называют таких, как я. Теперь, боюсь, кулаками не обойдешься. Там, в продуктовом, я увидел того самого тувинца, с которым мы однажды схлестнулись из-за загорелой волчицы напротив «Кроппа». Я давным-давно забыл про его существование, но N — городок маленький, а земля круглая... и не такие встречи возможны, нам, наверное, было суждено. Приподнимаю куртку, щелкаю кнопкой на ремешке кобуры Думаю, я знаю, что с тобой делать, гнида. Минуты через три тувинец выходит и спокойно идет по улице, с кем-то оживленно разговаривая на собачьем наречии по телефону, время от времени повышая и понижая тон. Я встаю и иду за ним. Оглядываюсь: нет никого. Ускоряю шаг. Как только подхожу достаточно близко, выхватываю револьвер (его полированная рукоять так мягко ложится в ладонь) с размаха бью тувинца по уху, и он падает на колени, припав к земле лбом, прижав руки к животу и весь скукожившись. Телефон падает рядом на мостовую. Мужчина издает странный звук между мычанием и стоном, еще больше раздражающий меня. Сажусь позади него и упираюсь стволом в спину. Ты сейчас не рыпайся, урод, знаю я ваши штучки. Сейчас не торопишься, встаешь и идешь вот в этот переулок. Дернешься — я стреляю. И заткнись уже. Если понял — кивни своей тупой башкой. Он затыкается и кивает, не разгибаясь. Тогда я давлю ему в спину сильнее, сподвигая на телодвижения. Тувинец встает... Руки сложи за спиной. ...складывает руки за спиной, и мы тихо проходим в темное пятно подворотни. Вокруг вроде все еще никого не видно. Едва мы оказываемся скрыты от возможных глаз, я левой рукой ощупываю его. И правда: пара ножей и кобура под мышкой обнаруживаются сразу, и мне приходится вдавить дуло в щеку иммигранта, чтобы он точно не дергался, пока я выкидываю в мусорку все его барахло. После этих нехитрых манипуляций я бью его в лицо — тяжелый граненый ствол врезается в щеку, разрывая кожу и обнажая мясо, а за ним, кажется, проблескивает желтизна зубов. Он снова падает на колени. За щ-щто-о-о... Отпусти, я жи ничщево ни сдела-а-ал... Бью его снова, и снова в голову. Тупую, безмозглую голову, у которой нет нормальной системы ценностей, которая не в состоянии понять вещи, делающие человека человеком. Да потому что вы мрази, вы недостойны дышать тем же воздухом, что и я. Вы опухоль, тувинская падаль, вы ублюдки, я вас всех не-на-ви-жу, всю вашу республику, вас всех нужно вырезать подчистую, чтобы вы не плодились больше никогда и не отравляли своим существованием никого... Говорю это и постепенно успокаиваюсь, и дыхание возвращается в норму, хотя в ушах стучит, но теперь не так часто. Вы же сами меня заставили вас ненавидеть. Тувинцы... — бью еще. — Ты же меня не помнишь, да? А ведь обещал найти, отомстить... уверен, если бы ты заметил меня чуть раньше, то сейчас я стоял бы на коленях. Скажешь, нет? Толкаю ногой в грудь, и тувинец падает на стену. Черная кровь стекает по лицу ручейками; он смотрит мне в глаза из своих щелочек, как через прицелы, и вдруг оскаливается, прыгает мне в ноги, пытаясь повалить. Еще один удар, теперь со всей дури, в висок, чтобы наверняка. Бедро обжигает; тело тувинца мякнет, а у меня из ноги, с которой я только снял гипс, побежало теплое и щиплет. Проверяю пальцем: больно, но вроде неглубоко поцарапал, идти могу. Запинываю нож подальше (откуда он его только вытащил) и оттаскиваю тело подальше вглубь, прикладываю к стене... и не проверяю пульс, потому что уже понял, что будет дальше. Для меня самого это становится неожиданностью, я не знал, как именно поступлю, но теперь холодно решаю: ему не жить, иначе не оберешься проблем. Выстрелить? Или забить до смерти? С одной стороны, если стрелять, то будет ненужный шум... и вообще... Да, так и быть. Беру револьвер за дуло и рукоятью, как молотком весом в шесть килограмм, раскраиваю череп несчастному мужику. Темно, холодно, воняет... немного подташнивает. Романтика большого города N. После первого же удара тихонько хрустит кость, второй хлюпнул внутрь. Встаю и смотрю на сидящее тело. Проверяю его внутренний карман — вряд ли, но вдруг там есть документы. И в самом деле, вытаскиваю оттуда универсальную карточку: Александр Айдашевич Ооржак. Вытираю ствол о его куртку и упаковываю на место. Аккуратно собираю его кобуру, оружие, вместе с паспортом закидываю в мусорный контейнер чуть подальше и закидываю туда горящую «зиппу». Мои курящие друзья, спасибо вам, что приучили меня носить с собой зажигалку. Поворачиваюсь обратно к телу и... обмираю. В темноте стоит чей-то силуэт, но это точно не тувинец — я вижу кучу у стены, которая была им, когда я отходил... Мне страшно, чудовищно страшно, а от чего, почему — да когда мне понимать-то?! Я глотаю слюну. Хватит на сегодня приключений! Но он стоит и не шевелится. Ничего не говорит. Что с ним? Я медленно приближаюсь, стараясь рассмотреть, кто передо мной. Поднимаю руку: мол, подожди, тихо; а другой рукой из кармана достаю телефон и свечу им в блеснувшие белки глаз, и фонарик выхватывает знакомое лицо. Геннадий Павлович! Он молча улыбается и прижимает указательный палец к губам. Он одет так же, как когда мы встречались: в полосатом халате и тапочках, только на шее еще висят на шнурке очки в металлической оправе. Геннадий Павлович смотрит на еще теплое тело тувинца, качает головой, разворачивается и тихонько уходит восвояси. Эй! Стойте! — я делаю шаг вперед и хватаю его за плечо, но он вырывается и на подкашивающихся ногах, не оборачиваясь, бежит из переулка. Я достаю револьвер и стреляю в спину старику. *** Ночь я проспал, как младенец, без сновидений и тем более кошмаров. Проснулся около двенадцати. Кажется, под самый конец мне все же пришли какие-то смутные образы, но сразу растворились тусклом свете осеннего неба, пробивающегося через стекло, выставленное на максимальную прозрачность. Пью кофе, насыпаю коту корм. Автоматически, ни о чем не думая. Отлаженные рутинные действия, которые не требуют подключения к процессу. Мою накопившуюся посуду. Руки ледяные, им по первости больно находиться в горячей воде. Отскребаю от сковороды прикипевшую яичницу: мало масла налил, наверное. Потом, вытерев все насухо, принимаюсь за полировку раковины и крана. Столешница, плита; беру большое полотенце, принимаюсь с усилием протирать стены. Протираю пыль везде, куда дотягивается рука. Достаю моющее средство, со скрипом протираю окна. Не думаю. Мою пол на кухне, меняю воду, тру пол в прихожей. Опять меняю воду. В ванной стоит тазик, он заполнен мутно-коричневым. Вытаскиваю из него замоченную одежду; вчера она была вся запачкана кровью. Дыра на штанине... Осторожно трогаю царапину, морщусь. Надо бы обработать, так вроде выглядит неплохо. Я убил человека, впервые в жизни. Одного человека и одну опасную обезьяну, из-за которой все это и произошло. Странно, я давно задумывался о чем-то подобном, но как о чем-то абстрактном, далеком, как о причудливой фантазии. Мне всегда казалось, что уж я-то с моим складом характера и с опытом жестокости легко справлюсь с откатом, а оно вон как выходит... крутит. Иду к себе в комнату и из ящика стола достаю промасленное полотно, раскладываю его прямо на лакированном дереве. Сверху появляются металлические ершики, вишеры, тряпочки-протирки, баночка масла и собственно револьвер, тяжелый, с удлиненным стволом, сделанный по специальному заказу, такой же, как у стрелка Роланда Дискейна из «Темной башни». Правда, вместо патронов от винчестера у меня используются лонгкольтовские, в отличие от оригинала. Металл весь заляпан запекшейся кровью, после единственного выстрела ствол закоптился. Тяжелая игрушка, мне пришлось немало потренироваться с ним в тире, чтобы привыкнуть. Смачиваю ветошь и аккуратными неторопливыми движениями в полной тишине оттираю пятна. Счищаю сажу и копоть. Прохожусь по всем укромным местам; держу прошедшего крещение боевого товарища нежно, как ребенка, будто и не молотил им вчера, как обыкновенной дубиной, по твердой кости. Благородное оружие, ставшее всего лишь инструментом в руках больного несчастного человека. Руки работают сами, а по щекам текут слезы. Я чист перед собой? На такой вопрос может быть только один ответ. Навсегда я запомню тот страшный миг, когда я увидел лицо старого маразматика, выглядевшего на сорок. И тот, когда он побежал, подстегнутый проснувшимся инстинктом. Откладываю наполированный до безупречного блеска барабан. Не вытирая рук, иду к бару, выуживаю оттуда бутылку джина, плещу в стакан не глядя и пью, не чувствуя вкуса, потом еще раз. Почти сразу чувствую, что соловею, я же даже не ел сегодня. И не буду. А ты, Эрик, так за всю свою жизнь ни разу и не подрался толком, жира кусок, — усмехаюсь лежащему посреди кровати коту. Он даже не шевелит ухом, притворяется, что спит, негодяй. Конечно, притворяется — как может живая тварь весь день спать, а просыпаться только затем, чтобы есть и гадить? Чувствую вдруг, нежданно-негаданно, до чего же мне одиноко. Бесконечно, безмерно, нет таких слов, чтобы выразить эту бездну. А я — ее служитель, прошедший посвящение. Главное, нас много таких, неофитов и опытных адептов, и каждый по-своему должен чувствовать то же самое. Включаю компьютер, разваливаюсь в кресле и выпиваю еще. Встаю и вытаскиваю из бара еще бутылку — на всякий случай, вдруг я буду уже не в состоянии проделать это, когда понадобится. А мне нужно, просто жизненно необходимо напиться до свинячьего визга, чтобы как-то продлить состояние аффекта. Включаю мультики, бессмысленно слежу за мельканиями контуров на экране, не вникая в суть, и опрокидываю в себя стакан за стаканом. С трудом вспоминаю, что есть еще кое-кто, с кем можно поговорить. Кроме Эрика. Он же притворяется спящим, он занят. …— Крис, слнышко, привет, — устало выдыхаю в трубку. Стараюсь говорить как можно внятнее, но моей концентрации не хватает. Привет... Вень, ты пьян? Да нет... Так, выпил немного... Хотя да, я дико пьян, вдребезги, в хлам, и хочу еще напиться. Мне так тяжело, ты бы знала. Я столько всего сделал, я ужасный человек, Крис, пойми... Блин, Вень, давай ты мне перезвонишь, когда проспишься. Ты дома хоть? Да. Но Крис, подожди, не клади трубку. Мне надо тебе кое-что сказать. Признаться, в чем давно надо было. Молчу, собираюсь с духом. Да, что такое? — ее голос звучит обреченно. Крис. Ты... я никогда тебя не любил. Ты же пустышка, дрянь, ты изменяешь мне направо и налево, у меня с тобой даже стояка нормального нет, приходится... приходится бить ни в чем не повинных людей, чтобы... чтобы... АПЧХИ! — коварная щекотка в носу провоцирует чих, и спиртное расплескивается мне на живот. Вень. Ты очень пьян. Поговорим потом. Нет, я серьезно... Когда я еще тебе скажу, как не сейчас? Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ, ТЫ ТВАРЬ ПОГАНАЯ!!! Ты меня... Гудки. Да и черт с ней. Выбрасываю телефон за спину, ставлю на пол пустой стакан и прикладываюсь к бутылке. Уже кончилась... Как же паршиво, господи, ты бы знал. Ты бы существовал для начала...