Паяцида

Я по обыкновению сижу в излюбленной пивной, потягиваю крепкую «мужскую гордость» и закусываю лоснящимися гренками, макая их в жиденький чесночный соус. Сижу в углу главного зала, обустроенного удобными креслами, читаю книжку, посматриваю вокруг на посетителей и суетящихся официанток: сейчас самое время для обеда, поэтому народу достаточно. Помещение полностью в темном дереве, на стене возле входа висит оленья голова — герб «ягерхауса»; темно, тепло и очень уютно. Так проходит несколько часов. На улице темнеет: пора собираться уже куда-нибудь идти. Я ловлю глазами глаза официантки, показываю ей ладонями раскрытую книгу, она кивает миловидной понятливой головкой и приносит чек в кожаной обложке. Вкладываю туда купюру, пишу на салфетке: «Сегодня вы особенно очаровательны. Спасибо вам, что вы есть», и вкладываю тоже, после чего собираюсь и выхожу в улицу, довольный жизнью и неустойчивый к внешним воздействиям. Набираю Веню. Вень, привет, ты дома? Да. Я тут на Звенигородской сейчас... Думаю, куда пойти. Может, заскочу к тебе, посидим? Давай. Какой-то он удивительно лаконичный сегодня. Нет, он и так бывает неразговорчивый, но сейчас я чувствую что-то не то. Ты... ты занят? Нет, сижу в кресле и пью. Пить в одиночестве — алкоголизм. Сейчас приду, будем т-терапию проводить. Давай. Бросает трубку. Жму плечами и аккуратно выруливаю к театру юных зрителей, чтобы посидеть немного и поглазеть на переливающиеся огни, которые должны вроде уже включить. Веня звонит. Сказать чего-то хочет. Да, слушаю? Киря, слушай. Я ужасный, омерзительный человек... Не перебивай. Вчера я убил двух человек и оставил их лежать прямо на улице, в крови... с разбитой головой... Ты слышишь? Я глотаю слюну и киваю, не совсем вникая в суть. Я убил их... своим револьвером, прекрасным благородным оружием, а ведь я просто... А-а-а!!! Ч-черт, приезжай скорее. Иначе... — на том конце провода раздаются рыдания и всхлипы. — Я не знаю, что сделаю... Да, да, успокойся, чувак, я сейчас приеду, жди! Успокойся, все нормально, мы что-нибудь придумаем... Я говорю и говорю, несу околесицу, а в груди холодеет. Кажется, ничего не нормально, даже до моего пьяного мозга достучалась эта мысль. Смотрю на экран: Веня уже снова отключился и не слушает моих увещеваний. Да и бог с ним. Ищу в справочнике номер такси, но снова мне звонят, на этот раз Крис. Да что за чертовщина, что все как будто с цепи сорвались! Да, Крис, что случилось. Киря, ты где? Неважно, еду сейчас к Вене. Этот мудак напился и вряд ли захочет тебя принять. Да я знаю. Что у него стряслось? Да ничего не стряслось, мудак он, совсем с ума сошел! Короче, не надо тебе к нему ехать. У него проблемы. Нет у него никаких проблем! Никогда, никаких! У него одна проблема — как бы пиписька встала, как бы себя любимого потешить! А ты ведешься, подстилка ты его, понял! Крис, пошла ты на … Нажимаю кнопку отмены. Она звонит снова, но я не обращаю внимания. За спиной раздается выстрел. Оборачиваюсь... что? Посреди улицы на проезжей части стоит бородатый парень с поднятой рукой, в руке — гражданский пистолет, направленный в разбитое окно иномарки, и из дула вьется дымок. Парень швыряет одноразовый стандарт и из-за ремня достает еще один, боевой, и стреляет еще раз, и снова разлетается окно. Люди брызжут врассыпную, улица пустеет в секунды, где-то на грани слуха писком комара кричат женщины, бормочут мужчины. Силуэт парня освещается фарами, он поворачивает голову налево, но не успевает что-то сделать, и его отшвыривает на несколько метров вперед, тело остается лежать на асфальте, а машина уезжает дальше и сворачивает на перекрестке, визжа резиной. Апатия спадает, и я, спотыкаясь, бегу вперед, куда глаза глядят. Я не понимаю, что происходит, что это за безумие, я просто следую инстинкту и бегу, только периферическим зрением вижу, что и все остальные вокруг заняты тем же: как с цепи сорвались, как с цепи!.. То тут, то там раздаются выстрелы, люди кричат, и плачут, и ржут, будто взорвалась человеческая бомба. Я тоже кричу, падаю — не больно, снова встаю. Чем я заслужил? Когда мы до такого докатились?! Я бегу от всех и от себя, прижав руки к глазам, чтобы не выпали ненароком. *** Безумно раскалывается голова, хочется пить, и болит нога... Мне снится какой-то бред, я не могу от него оторваться. Такой сон, когда бежишь слишком медленно, а тебя не могут догнать, только страх меньше не становится, наоборот. Теперь, кажется, я почти вытянул себя из сна, я поднимаюсь из темных глубин; так болит нога... С трудом разлепляю правый глаз, за ним — левый; это тоже больно, веки будто все в засохшем гною. Я лежу спиной на липком асфальте, лицом к пепельному небу. Череп трещит по швам, но еще сильнее сигналит икра, которую будто отпиливают зазубренным ножом. С кряхтеньем пытаюсь сесть, но бесполезно. Боль немного отступает, потом снова принимается за свое. Я успокаиваюсь и слышу низкое рычание. Черт, да меня грызет какая-то псина! Паш-шел вон! — ору на нее и титаническим усилием пинаю левым ботинком в ту область, где должна быть голова собаки, но промахиваюсь, при этом переваливаюсь на бок. Смотрю: и правда, дворняга скалит на меня зубы, но больше не подходит. Лежать холодно. Как я здесь оказался? И где я вообще? Все-таки собираюсь с силами и сажусь на зад. Собака, похоже, понимает, что тут ей не получится поживиться, и отходит в сторонку. Горят фонари, витрины; на самом горизонте начинает светлеть. Рассвет скоро. Встаю на ноги (все-таки засранец погрызть меня успел, икра болит) и отряхиваюсь, ощупываю себя. Телефона нет... и ствола... и даже блокнота. На голове за ухом шишка с полкулака. Хорошо оприходовали, ничего не скажешь... Вспоминаю, что было вчера. Оглядываюсь. Я на Невском. Вокруг лежат тела. Ни одного человека, только несколько тел, ткнувшихся лицами во враждебную промозглую плитку. Накрапывает легчайшая морось, водяная пыль. Пара брошенных машин. Раздается где-то вдалеке выстрел, разлетается эхом далеко в стороны. Чайки кричат. Боже, как паршиво-то... Бреду по середине улицы, и не видно живых душ, сколько ни вглядывайся. Выплеснулось-таки. Давно можно было этого ждать, но я-то думал, я верил — обойдется. А ведь не могла длиться вечно идиллия. Безопасность, защищенность, как же... Давление рано или поздно должно было вылиться куда-то, а получилось — внутреннее кровотечение. Бьет жуткий озноб, зуб на зуб не попадает. Щупаю лоб: и правда, горячий, но терпимо. Прохожу мимо «Буквоеда». Разворачиваюсь, захожу в не закрытые стеклянные двери, поднимаюсь наверх, мимо двух окровавленных страшных силуэтов. Свет, конечно, не выключили. Беру тетрадь, ручку. Ах, как давно я ничегошеньки не писал, а ведь это так важно, это важнее всего, что только можно придумать! Оставить после себя след, доказать, что ты существуешь, что ты мыслишь и чувствуешь. И сразу становится теплее в окружении этих забытых стендов, проходит нелепая боль, когда в немеющие пальцы ложится ручка. Я сижу за кассой на табуретке, избитый, грязный, оборванный, с похмела, и пишу: «У всякой истории, события, развязки имеются предпосылки, своя неповторимая биография; ничто не происходит просто из-за того...»