I'm still here

Я и представить себе не мог, что здесь, в детской пиццерии, может произойти что-то такое. Но обо всём подробно. – Да уж. Получается, он может просто захлопнуть в себе, как капкан? – Да, точно, капкан. Это уже не Спринг Бонни, а Спринг Трап получается, – мужчины за дверью громко рассмеялись. Я не сразу понял смысл этого и причину их смеха. А, омонимы. Весенний Бонни. Пружинный Бонни. Пружинная ловушка. Да уж – не самое лучшее имечко. Но оно мне нравится. Да, я хочу, чтобы меня так называли. Я хочу, чтобы меня звали Спрингтрап. Крайне недовольные неисправностью пружинного механизма, мои создатели оставили меня в безопасной комнате и велели никому не входить сюда. Но был один человек, ослушавшийся этого приказа. Я был ужасно рад ему и даже вскочил со своего «законного места», когда дверь тихонько скрипнула, и в щель просунулась голова в фуражке с пурпурной лентой: – Ну что, парень, бросили тут тебя? Оглядевшись по сторонам, он тихонько вошёл в комнату и аккуратно прикрыл дверь, хотя, кроме охранников в такой поздний час тут уже никого не было. – Спрингтрап, значит. Он уселся рядом со мной и стал вертеть в руках рацию, то включая её, то выключая, создавая тем самым помехи в моих слуховых датчиках. – Ты у нас, оказывается, с секретом. Даже дышать на тебя нельзя. А мы и не будем дышать, правда? Меня насторожила эта его фраза. Похоже, он собирается ещё не раз влезать в меня, нарушая приказ «создателей». Но эти люди мне не нравились, совсем. Их грубый тон, отношение к детям, жажда наживы, истерики – все это мне не нравилось. Они раздражали меня, они запирали меня здесь, они даже сделать меня нормально не смогли. Поэтому, когда охранник, держа в руках рычаг для «вскрытия» костюма, подошёл ко мне, я покорно повернулся спиной, позволяя ему нарушить приказ. Я был рад, что хоть кто-то со мной здесь. Этот человек напоминал мне ребёнка. Почти всегда в его голосе были задорные нотки, и, похоже, что моя программа тоже воспринимала его как ребёнка. Лишь некоторые моменты, лишь некоторые мрачные взгляды отложились в моей памяти и периодически всплывают, заставляя меня настороженно наблюдать за этим человеком. Помедлив, он влез и захлопнул часть костюма. Я слышал тяжёлое дыхание внутри себя и с какой-то восторженной радостью понимал, что я не один. Мы делаем то, что, наверняка, не понравится моим «создателям». Бунтарские нотки проскальзывали во всём этом. Наверное, это тоже можно приписать к неисправности программы. Когда управление полностью перешло к «Пурпурному», он сначала размялся, свыкаясь с весом моего костюма и сложенного эндоскелета. – Тебе бы прорезать больше отверстий для дыхания находящегося внутри. Испарение остается… долго не посидишь в тебе. Он поднял с пола мокрую тряпку, которой пытались оттереть следы от куска пиццы (и, кстати, так и не оттёрли), замахнулся и бросил её об стену. – Тяжеловато. Но свыкнуться можно. Затем он попытался присесть, но у него ничего не вышло, и он с трудом поднялся, опираясь на край стола. Я запаниковал: он уже достаточно долгое время провёл внутри костюма. Пусть выходит. Что если сейчас и правда пружины сорвутся, и он останется внутри моего костюм до самого утра, пока не придут другие люди? Его уже остывшее тело вытащат из моего костюма, похоронят, а меня отправят на свалку. Утилизируют, как опасного. Как убийцу. Словно почувствовав мой страх, он ловким движением открыл заднюю часть костюма и вылез из него. – Пиццей воняет. Надо оттереть. Ни в коем случае! Люди завтра заметят, что грязь пропала. Если они даже и не подумают на него, то подумают на меня, а я и так не вызываю у них особого доверия. Ну вот почему, почему я не могу сказать? Почему я ничего не могу объяснить ему, рассказать о том, что не стоит этого делать? Конечно, есть и немые люди, которым так же сложно общаться с остальными. Но в том и различие. Они могут найти общение с себе подобными. А я – не могу. Ни с людьми, ни с этим… Фредди. Я отошёл на пару шагов от «Пурпурного», давая ему понять, что ничего оттирать не нужно, и так всё хорошо. – Что такое? – его голос не звучал грубым, но и прежнего задора не было. Сосредоточенный голос взрослого человека. Как у тех важных людей, как у того мужчины в очках. Мне не нравится. В коридоре послышались громкие шаги: – Здесь кто-нибудь есть? – голос казался испуганным. Может, этот человек услышал голос «Пурпурного», а может услышал шум падающих коробок, что я задел. «Пурпурный» хмыкнул. Я не видел в темноте его лица, поскольку у меня всё ещё не было камер ночного видения, но я уверен, что оно было искажено досадой. Ему придётся уйти. И чего этому охраннику не спится, как остальным? По крайней мере, я больше чем уверен, что сам «Пурпурный» на работе дрыхнет без задних ног. Он вообще не создает впечатление усердного работника. Это неправильно. К своей работе нужно относиться, как минимум, с уважением. Ему доверена важная работа – охранять. Защищать. Защищать самое хрупкое и беззащитное. Защищать детей. Нельзя быть таким безответственным в подобном деле. – А скоро утро. Что он ожидал от меня? Я даже не умею определять время - нет во мне такой функции. Для меня каждая минута в этой конуре словно вечность. – Эй… Ты ведь правда понимаешь меня? Кивни, если понимаешь. Мне было сложно кивать, как это делают люди. У меня получалось водить головой из стороны в сторону, у меня получалось наклонять её к левому и правому плечу, а вертеть головой вверх-вниз получалось не очень. Поэтому я просто поднял правую руку. Повисла неловкая тишина, которую он сам нарушил спустя несколько секунд: – Я знал это. После его ухода, оставшись один, я учился кивать головой и выполнять несложные движения, которые «Пурпурный» выполнял, управляя мною. Метание, приседания и прочее. Хотя, к чему все это, если меня всё-таки перезагрузят? **** Уже пришли первые посетители, а ко мне до сих пор никто не зашёл. Я ждал и уже не важно кого – пусть придут «создатели» и утащат меня, разберут или выпустят к детям. Я попытался сам открыть дверь и выйти хотя бы в безлюдный коридор, но услышав стук каблуков тут же захлопнул дверь обратно. Неприятно получится, если это будет Маргарет, и она меня застанет за подобным самовольничеством. Я ждал, когда она зайдёт ко мне, что-то скажет, приятное или не очень, но она прошла мимо. А затем раздался громкий женский визг. Затем плачь детей и крики взрослых. Именно в эту секунду я готов был всё отдать, лишь бы быть человеком! Чтобы выйти отсюда без чьего-либо разрешения, чтобы успокоить детей, чтобы помочь кому-то. Чтобы спасти кого-то. Кто-то бегал, кто-то кричал, кто-то звал на помощь. Истошный женский крик до сих пор звучал у меня в датчиках, как если бы его запись проигрывалась бесконечное количество раз. Беспомощность вгрызалась в железные кости моего «скелета». Послышался неприятный вой полицейских сирен откуда-то с улицы. По звуку я смог определить, что они подъезжали именно к нашему заведению. Я вновь приоткрыл дверь и выглянул, но в коридоре было пусто. Все звуки доносились из главного холла. Я разрывался между тем, чтобы выйти из комнаты и узнать, что же там произошло, и остаться внутри, дождаться возвращения кого-нибудь. Но кого мне ждать? Полицейские сирены, крик. Вряд ли «Пурпурный», начальник охраны, освободится настолько быстро, чтобы рассказывать глупой машине о том, что же произошло. А остальные тем более не сочтут это необходимым. Решившись, я направился к холлу. Я буду винить себя, если не пойду туда и не узнаю, что произошло. Это любопытство, оно такое… человеческое. В холле было много людей, в основном – взрослые. Как я понял, всех детей оставили с кем-то в обеденном зале и не выпускали оттуда. Одна женщина громко плакала, закрыв лицо руками. Её сильно трясло, она захлёбывалась в собственных слезах. Я сразу же понял причину. Мужчины в длинных халатах подняли с пола на носилках что-то небольшое. Накрытое белой тканью. Это был мёртвый ребёнок. Маленькое мёртвое тело, накрытое белой тканью. Человеческая жизнь такая хрупкая. Особенно детская. Что случилось с этим ребёнком? Что убило его? Почему он больше не может веселиться с остальными детьми? Осознание всей неисправимости этого положение потрясло меня. Так же тихо и незаметно я вернулся в безопасную комнату. Умереть в детском возрасте. Умереть на глазах у других детей. А плакала, наверное, его мать. А я жалуюсь, что мне надоело тут сидеть или, что меня могут разобрать. Меня соберут, а этот ребёнок погиб. Он исчез. Впервые за своё короткое существование я увидел мёртвое существо. Мёртвого ребёнка. А если бы я был человеком, выдержало бы моё сердце? Я бы проявил больше эмоций? Что бы я сделал? Да что здесь можно сделать вообще? Он сломан. И его уже не собрать обратно. Всё вокруг: пиццерия, дети и все эти яркие плакаты теперь казались мне блёклыми. Всё наводило отчаянье и тоску. Никого не хотелось видеть, и я был бы счастлив, если бы про меня забыли на пару дней. А затем пиццерию закрыли. Какой владелец оставит заведение с такой репутацией? Город небольшой, судя по зачем-то загруженной в мою программу карте. Весть разлетится быстро. Убит ребёнок. На повестке дня стояла и моя судьба.