Летопись возвращения III

Шум и крики постепенно превратились для Роара во вполне определенные звуки драки и жаркого спора о том, как его лучше съесть и кому достанется самый лакомый кусок. Он рассмеялся бы, если бы не было так больно. Руки были туго стянуты за спиной, все полученные раны кровоточили, и вэри вообще не понимал, почему очнулся, а не умер. Земляной пол неприятно холодил измученное тело, огонь горел далеко и, возможно, именно холод привел в чувства. Роар открыл глаза, чтобы немного осмотреться. Такой же барак, как те, в которых они ночевали по пути от Атгаль-Вельских врат до Хемнда. Кроме него из пленных тут больше никого не было. Желать ли свои последним друзьям смерти в бою или продлившейся до съедания жизни, он не знал. Сожалений о своей участи не было – за все нужно платить, в том числе и за желание стать героем. Но, прощаясь с матерью, он отчаянно хотел вернуться. И в то же время, не мог не понимать, что возвратятся в Видэлэм не все. Постепенно вспомнилось и то, что замок тоже был атакован с воздуха. Если вингары и смогли защитить большинство из тех, кто остался, то надолго ли при таком количестве противников? Корвин создал ужасающих размеров армию, и поистине чудо, что ее недобитая в Битве Надежды часть уперлась в свое господство в Ласкенуте, а не ринулась по всем землям Юга, завоевывая себе пространств для жизни. Если задуматься, то именно без воли Корвина они утратили направление и смысл. За его тенью они охотились, осаждая замок, на него обернулась их злоба. А ведь далекие предки этих тварей, что некогда были людьми, но избрали темную силу, все делали осознанно, не по указке Корвина, а лишь воспользовавшись подброшенными им возможностями. За два тысячелетия они выродились. Корвин рассчитывал на абсолютную покорность войска и не препятствовал этому. Не думал, что может проиграть? Скорее всего, но тем самым помог в нынешней борьбе, хоть она и похожа на безнадежную. Роар сквозь боль улыбнулся: даже сейчас он не хотел считать эту битву безнадежной и бессмысленной. Драка утихла. К пленнику подошли двое. Один из них резко вздернул его, ухватив за волосы на затылке, и поставил на колени. Смотреть на их уродливые рожи было противно, но закрывать глаза Роар не стал – он не сдастся до последнего. Второй рванул рубашку, превращая ее в клочья. Все остальное сняли, пока пленник был без сознания. Кривой нож не блестел – не для блеска его ковали. Сердце Роара против воли забилось быстрее. Удар должен был оборвать жизнь и принести наслаждение тому, кто отвоевал себе право на самый лакомый кусок – еще трепещущее сердце врага. Вэри понимал это по выражению превосходства на перекошенной харе даже без слов. Замах... и удар об утоптанный пол. Сквозняк вихрем поднял в воздух гору пепла, в которую превратились те, кто уже так настроились растерзать попавшегося им пленника. Остатки сил схлынули, и Роар вновь провалился в беспамятство, не успев даже предположить, что же случилось со все этой дрянью, наполнявшей Ласкенут. *** Очнулся Роар, когда руки начало ломить от боли, а губ коснулось холодное горлышко фляги. Он неосознанно сделал несколько глотков и закашлялся. Думать о том, кто в Ласкенутском бараке может давать ему чистую воду, не было сил, но чьи-то руки бережно поддерживали его и вновь, когда кашель утих, поднесли флягу. Кто-то еще был занят перевязкой ран. Той боли почти не чувствовалось, из чего заключил, что привели его в чувства позже, чем начали лечить. Двое. Они молча не давали ему умереть, и будучи не в силах открыть глаза, он мог только догадываться о том, кто сейчас рядом с ним. Но затуманенное сознание отказалось и от этого усилия и вновь покинуло его. В следующий раз он почувствовал, что его куда-то несут на носилках, но откуда они взялись, предположить не смог. Он был укрыт чьим-то плащом, шаги несущих были скорыми, но осторожными. Подъем и скрип открывающихся ворот. Хотелось открыть глаза и все увидеть, но на веки словно по булыжнику положили. В замке было теплее, чем за его пределами, от кухни доносился аромат скромной, но горячей еды. Хемнд устоял, в нем еще остались защитники. Захотелось улыбнуться, но пересохшие губы предательски треснули в нескольких местах. Носильщики уже не останавливались, и смоченная в воде ткань убрала с губ кровь уже когда под спиной чувствовалась мягкость постели. Вот сейчас самое время было показать, что в сознании, просто устал, но тело не слушалось. Оставалось терпеливо сносить новую перевязку. Боль постепенно уходила, дышать становилось легче, снова начало клонить в сон. Отчаянно не хотелось, но мягкая тьма оказалась сильнее любых желаний. *** — Он согласится сам? — Я бы не стал руки о предателей марать. — Я бы тоже, но понадеяться-то можно? — Сомнительно… Едва слышный диалог завершился парным вздохом, и Роар все-таки открыл глаза, чтобы воочию убедиться, что это не горячечный бред. Сразу он ничего не увидел, но потом его взгляд наткнулся на мнущихся у двери Ландгрима и Эйдана. Это они о чем? Неужели о том, что он их за предательство убить самолично должен? На это можно было только тяжело вздохнуть и вновь закрыть глаза. Но вздох привлек их внимание – они дышать перестали. — Доложите обстановку, — Роар собрал все силы, чтобы голос звучал ровно, и только после нескольких мгновений звенящей тишины посмотрел на своих недавних соратников. — Бой с Кауху прервал лорд Аэльран, — дрогнувшим голосом начал Ландгрим. — Но трое погибло. Многие – тяжело ранены. — Те, кто пошли со мной? — ответ услышать было страшно, но еще страшнее – оставаться в неведении. — Найдены и все живы, — ответил Эйдан. Похоже, запас смелости у Ландгрима иссяк. Но Роара это не волновало, ведь наконец-то он мог позволить себе расслабиться и даже слабо улыбнуться. То, что никто не поплатился за верность ему жизнью, радовало больше, чем собственное спасение. Осталось теперь понять, что же произошло со всей той дрянью, которой кишел Ласкенут. И что теперь с теми, кто из вэри остался в замке. Кто погиб и кто ранен. Он приподнялся на локте, чтобы было удобнее, и Эйдан тут же рванулся поддержать его, помочь сесть, откинувшись на подушку. — Рассказывайте все по порядку, — то ли приказ, то ли все-таки просьба. — И не стойте, как наказанные. Эйдан и Ландгрим встревоженно переглянулись, но не остались стоять: один занял единственный стул, а второму пришлось опуститься в ногах на кровати. Про бой им рассказать было нечего, но взгляд Роара просветлел, когда они признались, что вышли хотя бы под конец и потом отправились на его поиски, а с ними и еще шестеро, чтобы найти остальных. Они не были уверены, что отыщут, но лорд Аэльран распорядился по двое на каждого ушедшего. Как выяснилось, не зря. Рассказ о том, как на рассвете рухнула башня, дался им тяжелее всего. Стены ее обрушились такими глыбами, что разобрать завал оказалось невозможно. И вместе с обрушением башни превратились в пепел и все корвиновские твари. Больше не нужно сражаться, только подождать несколько дней, пока встанут на ноги те, кому сильнее всего досталось. Воплощенная злоба исчезла из мира, теперь не на кого было валить вину за возможные горести – Корвин уничтожил все свои творения, хотя был лишен изначальных сил. Никто не знал, что произошло в башне перед рассветом, и уже не узнает. Быть может, через столетия найдется дерзкий менестрель, что предположит что-либо, но тем, кто находился в стенах Хемнда в это время, не будут интересны его предположения. Они ошибались в своем преступном упрямстве и теперь готовы понести наказание любой тяжести. Каждый из тех вэри, кто остался в замке, ожидал часа пробуждения своего командира и его приговора. Кто-то пошел на кухню, остальные помогали в уходе за ранеными, но все их существо превратилось в ожидание. Ландгрим и Эйдан воспользовались тем, что их поставили приглядывать за Роаром, и надеялись получить заслуженное от его руки. И в то же время страшились этого. Именно об этом они перешептывались, когда Роар очнулся, но сейчас устыдились своих чаяний. Выслушав их, Роар некоторое время молчал. Из всех защитников Хемнда погибло лишь трое, но из тех, кто сражался, почти никто не стоит на ногах. — Все обернулось к лучшему, — произнес он, еще пребывая в задумчивости. — Благодаря вашему предательству не должны становиться на кухню или ухаживать за ранеными те, кто и сам пострадал и едва наскребает силы на самые простые действия. Поэтому больше о том, что здесь произошло между мной и вами не вспоминать и не говорить. Сами запомните и остальным передайте. — Да, командир, — одновременно откликнулись оба вэри, склонив головы. — Только… — Ландгрим осторожно посмотрел на Роара, — Мориал не показывается до сих пор. Роар устало прикрыл глаза. Мог бы догадаться, что именно Мориал не пожелал раскаяться или как-то свое раскаяние проявить. — Помогите мне подняться, — попросил и сам сделал движение, чтобы покинуть постель. — Но лорд Аэльран… — Лорд Аэльран отругает меня чуть позже, Эйдан, а пока я должен повидаться с Мориалом и понять, как далеко он зашел в своем упрямстве. *** Идти оказалось легче, чем он думал, и помедлил Роар уже у самых дверей комнаты, которую до сих пор не покидал тот, кто выступил против него и тем самым повернул все к лучшему если не в полной, то в ощутимой мере. Стучать смысла не было, поэтому просто толкнул дверь, жестом показам своим сопровождающим оставаться в коридоре. Судя по примятой постели, Мориал лежал, но пока открывалась дверь – подорвался на ноги. На мгновение в его глазах полыхнуло изумление, и он невольно сделал шаг назад. — Здравствуй, Мориал, — Роар прошел в комнату и закрыл за собой дверь. Он опирался на свой меч, который Ландгрим и Эйдан отыскали вместе с ним, и внимательно смотрел в глаза своего соратника, которого отказывался считать бывшим. — Не думал, что ты пожелаешь мне здравствовать, — ответ прозвучал приглушенно и хрипло. — Пусть те слова твои прозвучали зло и не были правдой, но ты сохранил часть наших сил, чтобы по завершении боя защитники замке не умерли от голода и ран, — пришлось перевести дыхание, но Роар не думал сдаваться, продолжая смотреть в глаза своему собеседнику. — Больше чести было бы нам обоим, если бы мы смогли отыскать золотую середину в наших действиях, но сделанного не вернешь. Я рад, что никто из вас не погиб. Мориал первым отвел взгляд. Он молчал так долго, что Роар почти готов был уйти – Аэльран не зря запретил пока подниматься. И все же, услышать ответ было для него важнее всего. — Тебе хватило мудрости понять больше и простить совершенное, — медленно начал Мориал, с заметным усилием вновь посмотрев в глаза своему командиру. — Но сам себя я не прощу никогда. За то, что бросил вас вчетвером, за то, что говорил про лорда Аэльрана и, наконец, за то, что ты пришел дать мне прощение сейчас, а не я – просить его у тебя. Он приблизился и поддержал Роара за руку, давая дополнительную опору. — И только тебе я могу сказать… *** Многие видели, как Мориал проводил Роара в его комнату-палату и отыскал Аэльрана. О чем говорили они, уйдя на стену замка, не слышал никто, но именно Мориал занимался их подготовкой к отходу из Ласкенута. *** За окнами замка шумел дождь. Ариэль не сразу поверил, что слышит именно звук падающей с неба воды – в Ласкенуте дождь шел впервые с тех пор, как они подошли к его вратам. Смутная надежда встрепенулась, как привядший цветок под прохладными струями: дождь прибьет к земле пепел, это положит начало образованию плодородной почвы, и однажды слова Кенельма Тарийского про цветущий Ласкенут, что не раз еще прозвучали в Видэлэме даже после его отъезда, станут действительностью. После дождя легче будет выкопать могилы павшим. Только трое. Если вспоминать битву у Кейбрских врат и Битву Надежды. Целых трое. Если вспомнить, что их тут было меньше полусотни. Ариэль хорошо помнил Артана. Его легкий нрав, твердую руку и незыблемое спокойствие. А вот Ител все эти месяцы был словно тень. Никто ничего не знал о нем, хотя он не был изгоем. Смеялся вместе со всеми за ужином, угощал теплым словом каждую из девушек, а кем был до плена, как оказался на Черном острове – никто не помнил, не знал. Знали лишь то, что мало говорил во время боя, и что именно благодаря ему Филан вернулся к сестре хоть раненным, но живым. Так же, как жил, Ител без лишнего пафоса и слов ушел. По телу пробежала судорога, и Ариэль задержал дыхание, пережидая. Попав в плен, он был не столько ранен, сколько туго скрутили. Ну и тесаком по ребрам кто-то все-таки прошелся. Только лежать сил уже не было, поэтому он сидел подле Антеро, который еще не приходил в себя, и вспоминал то время, когда вот так же ждал его пробуждения в Видэлэме. Беззвучно открылась дверь. Крелис. Ариэль понял это сразу, даже не прислушиваясь. Кузнец подошел, осторожно ступая по каменному полу. Он был окутан тревогой и скорбь, его переполняло желание высказать свое горе. Ариэль не мог читать в сердцах, как принцесса Амина, но слышал стон, вырвавшийся из груди Крелиса, когда он узнал о гибели Нелли. Третьей среди павших. Он был с ней, сколько позволяли силы, но Ариэль не приходил туда – что бы они ни сказали друг другу над ее телом, это нарушило бы священную тишину места, где живые еще могли видеть мертвых. Но и тут, у постели раненного вингара, слова не шли ни одному из них. Тогда Ариэль поднялся со своего места и тихо вышел из комнаты, увлекая Крелиса за собой. Далеко не ушли – ни один еще не мог похвастаться хорошим самочувствием. — Ты ведь… знал? — Крелис все равно заговорил шепотом. — О том, что она выбрала тебя. — Я понял это, — ответил Ариэль так же не повышая голоса. — И ни разу не пришел к ней теперь, словно тебя не волнует ее смерть, — кузнец поморщился и бездумно провел рукой по ране на боку. — Место рядом с ней – твое, — вэри не стал скрывать вздох. — Во мне ничто не отозвалось на ее чувства. Крелис закрыл глаза и какое-то время молчал. А Ариэль знал, что любое обвинение, которое может сейчас прозвучать, будет правдой. — Получается, что ее гибель – это награда ей за самоотверженность, за все то время, что она безропотно здесь провела, — в голосе кузнеца зазвучали слезы. — Она не заслужила быть отвергнутой тем, кому положила отдать свое сердце. Ариэль опустил голову, молчаливо соглашаясь с каждым словом. — В Лииване ее бы хоронили в белом, с морскими лилиями в руках и в венке, — Крелись прерывисто вздохнул. — Но до Лиивана слишком далеко. — Быть может, однажды на ее могиле вырастут те самые цветы вопреки отдаленности от моря и безжизненности этого края, — тихо промолвил Ариэль и положил руку на плечо соратника. *** В пении Рейниры не было слов. Никакие слова не могли передать ту скорбь, что окутывала сердца защитников Хемнда. Каждый из них скорбел о своем, каждый медлил покинуть двор замка, что должен был стать для них узилищем на веки, каждый обернулся, оставляя за спиной распахнутые ворота и свежие могилы у подножия замкового холма. С каждым днем становилось все холоднее и холоднее, хоть ничего не напоминало о лютой зиме прошлого года. Дорога к Атгаль-Вельским вратам терялась в сером промозглом тумане. Прошедшие ее в одну сторону вэри опасались, что им не дойти до врат – слишком мало припасов, слишком слабы те, кого не так давно достали с того света. Но они молча несли самую тяжелую часть поклажи и гнали от себя сомнения в том, кто их ведет. А со временем стали замечать, что еще никто не продрог ни в пути, но во время ночевок, скудная пища насыщала. И только правитель Аилеса истаивал на глазах. *** За вратами Ласкенута сияло солнце, прохладное, но на удивление ласковое. Стало ясно, что до сих пор все дышали в половину меньше, чем могли бы, словно боясь поверить в то, что горести их позади, что раненых ждет скорое выздоровление, хотя многие уже позабыли о том, как совсем недавно вознамерились умирать. Но каково же было их удивление, когда на противоположном берегу Хотара у брода они увидели раскинутый лагерь. Да и рода уже как такового не было – через реку на его месте были перекинуты деревянные мостки. Над главным шатром реяло белое знамя с веткой сирени, вышитой аметистовым бисером, а по четырем углам его – нежно-розовые магнолии. Сердца крылатых замерли от изумления, но когда из шатра показалась та, что приказала его ставить, сомнения рассеялись без следа. И она, вечно юная и прекрасная, увидев утомленных потников, взлетела к нам и опустилась в объятия Аэльрана – госпожа его сердца и владычица Аилеса Сириэль. Мимолетный взгляд, невесомое касание губ – и вот она уже у ложа Антеро, что так и не смог подняться, хотя с каждым днем жестокие переломы причиняли все меньше беспокойства. Вэри и люди в трепетном изумлении отступили в сторону, смущаясь в присутствии обоих владык крылатого народа. Но, обняв сыновей и внуков и тепло приветствовав Айторе, госпожа Сириэль обратила свой взор на остальных защитников Хемнда и ласково им улыбнулась. — Мы не могли участвовать в битве, не могли нарушить волю правителя Аилеса, которые не пожелал больше никого втягивать в смертоносное противостояние, — голос ее звучал негромко, но слышимо для всех. — Но встретить вас после тяжких испытаний, дать отдых и исцеление оказалось в наших силах. Прошу вас в наш лагерь, где вы сможете восстановить силы, чтобы продолжить свой путь, куда бы он ни лежал после. И верно – в лагере не было тех, кого Аэльран да и любой из защитников Хемнда взял бы в бой или обрек на тяготы жизни в Ласкенуте и пути через него. Девы-целительницы, юноши, еще даже младше Каллисто – они прибыли сюда по зову своей владычицы и, опираясь лишь на ее твердую надежду приготовили все, что было необходимо измотанным долгой осадой воинам. Душистый аромат целебных трав возносился над шатрами, умелые руки снимали боль и усталость, отдых и полное исцеление перестали быть далекой мечтой, став действительностью прекрасней любых ожиданий, и к закату не осталось никого из прошедших Ласкенут, кто не почил бы безмятежным, целительным сном. Сириэль смотрела в спокойное во сне лицо супруга и читала в его чертах затаенную скорбь. Три человека осталось в земле у некогда вражеского замка. Пусть они из другого народа, но Аэльран тяжело переносил их гибель. И не вышел за пределы Ласкенута и даже Хемнда тот, кто превратил эти земли в царство мрака, кто исказил часть своего народа и людей. И в один час прекратил все: их существование, казавшуюся нескончаемой войну и свою жизнь. Тот, кто когда-то клялся ей в любви, но на чьи чувства ее сердце ответило молчанием. Испытывала ли она облегчение теперь, когда даже тень его рассеялась? Сириэль прислушалась к себе и не обнаружила ничего, кроме печали. Она желала бы называть его братом даже после всего, что произошло за эти три тысячелетия. Но и ее чувства ничто в сравнении с той скорбной радостью, что видела она в глазах Рейниры. Если бы Аэрнес остался жив, ее любимая подруга сейчас смеялась бы, позабыв об усталости. Но даже сон не излечит оставшуюся в сердце Рейниры рану. Что случилось между ними в преддверии окончательной победы, Сириэль не дано было знать, и спрашивать было еще слишком рано, чтобы не задеть, не причинить невольно боли. Владычица Аилеса отошла от постели Аэльрана и опустилась подле Антеро. Как сильно уже в который раз страдает тело ее пятого сына, но дух его остается несломленным. Сон дарит ему покой и исцеление от боли, но не один день пройдет до того мига, когда вновь поднимет его в небо рукотворное крыло. Аманд, его близнец по духу, тоже спал, но, глядя на него, Сириэль боялась сделать какое-либо неверное движение, чтоб не разбудить. Даже здесь, в тихом лагере, когда тьма над землями Юга рассеялась, ее четвертый сын не спешил верить в покой и счастье. Окутанный целебным воздействием трав, пребывая под защитой матери, Аманд тревожно хмурился во сне, словно мог проснуться в иную реальность, где душа его была страшнее тела, где меч вонзался в плоть брата. Минул год с того дня, как он осознанно обрати меч против тварей Корвина, ста плечом к плечу с Антеро, но до сих пор тень от битвы, отгремевшей две тысячи лет назад лежала на нем, и в моменты тяжкой усталости он не находил в себе сил противостоять ей. Что бы ни видели другие за его улыбкой или сосредоточенными словами, истину видела мать. Но могла лишь смывать слезами призраки прошлого и надеяться, что когда-нибудь от них не останется ни следа.