Летопись возвращения III

Каллисто сидел на раю обрыва и смотрел в морскую даль, солнечными лучами превращенную в поле с самоцветами. Это был тот самый обрыв, на котором он проводил большую часть времени почти всю сознательную жизнь. Море привычно шепталось где-то внизу, но за горизонтом больше не было неизвестности – там остались друзья. А за спиной… Каллисто бездумным жестом заправил ща ухо высвобожденную ветром прядь из тугой косы и не стал оглядываться. Он искренне надеялся, что остался незамеченный здешними жителями. Когда под конец ноября стало понятно, что принцу Клиамину больше не грозит болезнь и ее последствия, из глубины души Каллисто пробилось чувство вины и тревоги за тех, кого он, положа руку на сердце, бросил на севере Лиивана, обреченных зимовать в сгоревших поселениях. Его внутренние метания стали заметны со стороны, и Его Высочество сам пришел к нему с предложением поделиться тревогами. А узнав все, отпустил, щедро снарядив в дорогу через пустыню. Теперь она была куда легче. Воды Лоаны совсем очистились, воздух был прохладным и свежим из-за дождей. И хоть по ночам Каллисто опасался замерзнуть, этого не случилось. Все же, слишком мало он еще знал о себе самом, как об одном из народа вингаров. В это путешествие он положил вернуться в Аилес и не покидать его до тех пор, пока не поймет собственные возможности. Но от этого решения до ворот Аилеса были еще целых пять сожженных деревень и несколько стран. И дело было даже не в расстоянии. Посмотреть в глаза Фаутхарду было очень непросто. Однако в ответ на извинения тот спросил лишь одно: «Смог помочь тому принцу?». И узнав, что смог, кивнул на деревню. Хочешь, мол, помочь – вперед. Постепенно узнал Каллисто о том, что Северные земли были отделены от Лиивана. Теперь им предстояло самим устраивать свою жизнь, как они этого всегда и делали, да и название придумывать. Просто слово «север» им оставлять не хотелось. Однако вингар не стремился больше давать советы. Он подлечивал заболевших или поранившихся, помогал с работой по дереву и просто там, где нужны были руки. Отчаянно не хотелось, чтобы люди сильно страдали от холодов, но эта зима была на удивление мягкой, а снег выпад только под конец января и пролежал всего дней десять. Каллисто часто переходил из деревни в деревню, и больше всего его появлению радовались дети. А он охотно учил их музыке, вырезая из дерева флейты и свирели. Поначалу родители были против, но очень быстро они нашли подходящий всем вариант: дети выполняли посильную работу, а потом брались за инструменты и в скором времени превосходно подбадривали взрослых в их трудах. Выспрашивали у Каллисто и о том, куда он улетал, что за принц и от какой болезни он этого принца избавил. И когда прозвучали слова «Кошмар Пустыни», кто-то из стариков приблизился, опираясь на суковатую палку, внимательно посмотрел на Каллисто и сказал, что за такое можно многое простить, пусть даже исцелил он чужого, а не Лииванского и, тем более, не здешнего принца. После этих слов от сердца Каллисто наконец-то отлегло, и работа у него в руках шла все лучше и стремительнее. Дома в деревнях Чернолесья, как решили называть этот край, выросли ладные и красивые. Многие даже начали поговаривать, что не будь пожара – так бы в жизни не отремонтировали. Кто-то даже высказывал предположение, что без Каллисто именно красоты бы не вышло, но сам младший принц Аилеса только отмахивался, когда такое звучало при нем. Только в пятую, приморскую деревню он никогда не заходил. И уже не потому, что там когда-то хотели лишить его крыльев, а просто не желая навязываться тем, кто справляется самостоятельно. Однако мучительных зимних ночей Каллисто не хотел никому, особенно Доре с маленьким ребенком. Теперь, в начале ласково-теплой весны, когда его помощь больше не требовалась нигде, Каллисто пришел на берег, где находил утешение с самого детства. На сердце было легкой и спокойно. Прощание с Фаутхардом было сдержанным, как и все общение за прошедшие месяцы, но что-то неуловимое в тоне и взгляд теперь уже главы Чернолесья, говорило о том, что Каллисто всегда может заглянуть в гости, рассчитывая на теплый прием. Воспоминания об этом вызывали невольную улыбку. Когда-нибудь, думал юный принц, он действительно вернется в эти места. Отыщет в Волчьем лесу, от которого край и получил отчасти свое нынешнее название, могилу брата, расскажет о ней отцу, а, быть может, сможет и показать. И печальная тайна станет грустным кусочком уже известной истории. Было странно, но о прошлом Каллисто не думал, лишь вспоминал недавно бывшее и задумывался о возможном будущем. Но вот за спиной послышались до боли знакомые и все же немного иные шаги. Каллисто обернулся и увидел идущую к нему Дору с ребенком на руках. Встретив его взгляд, она на мгновение остановилась, но все же продолжила путь. Он поднялся ей навстречу. — Доброе утро, Дора, — улыбка была абсолютно искренней. — Не думала, что встречу тебя здесь, — тихо ответила Дора, кивнув на приветствие. — А сама часто прихожу сюда, уж не знаю, почему. — Здесь по-прежнему красиво, — Каллисто чуть склонил голову набок, и ребенок, во все глаза смотревший на него, вдруг к нему потянулся. — Каллисто! — окликнула его Дора, ловя маленькую ручку, и в тот же миг отчаянно покраснела. — Да, его зовут так же, как тебя. Мне очень хотелось дать сыну необычное имя, а тебе ведь его не придумывали, — поспешно пояснила она. — Говорили, что на тебе чуть не написано было, но где – я тогда не поняла. Да и сейчас тоже… — она окончательно смутилась и устремила взгляд на траву у себя под ногами. Каллисто тихо, мелодично рассмеялся. Уж больно похоже получилось… его именем назвала сына та, что отвергла его любовь. Но, похоже, оба они сейчас счастливее, чем были бы вместе. Дора уже смотрела на него несколько удивленно, но все же улыбаясь. Похоже было, что любопытство уверенно брало верх над смущением. Не дождавшись ответа, она на одном дыхании выдала следующий вопрос: — Так ты один такой или где-то еще есть крылатые? — Не один, — Каллисто легонько качнул головой. — Значит, не зря ты улетел, — она стала задумчивой. — А какие они? — Да вот… все разные, — подул прохладный ветер с моря и Каллисто прикрыл Дору и ребенка крылом, являя их девушке, хотя до сих пор сидел без них. — А старшие – они как кто? Ну там на мельника или моего отца похожи, или как твой… ну ты понял, — она неопределенно махнула свободной рукой. — Мой народ не стареет, — признался Каллисто. — Совсем-совсем? — изумилась Дора и удобнее перехватила вертящегося сына. — Только по глазам понять можно, сколько примерно прожил твой собеседник, — задумчиво ответил вингар. — Нет, хорошо, что я тебя тогда отшила, — она заправила за ухо волнистую прядь. — Я-то стареть буду, а на тебя глядя от зависти раньше срока бы загнулась. Каллисто едва уловимо улыбнулся: — Да у нас и не принято свою судьбу с человеческой соединять именно поэтому. Не закон, конечно, но до сих пор никто не отваживался. — И правильно, а то досада одна, особенно девушкам, — горячо согласилась Дора. — А родители-то твои есть или сгинули, когда тебя потеряли? Рассказывать Доре о том, кто его потерял и кем в его народе являются его родители, не хотелось, но и оставить вопрос без ответа казалось не совсем правильным. — Я нашел семью, если ты об этом. Но в начале лета пустился в странствия, чтобы заново осознать себя и повидать то, чего не видел. Времени на это много, ведь живут крылатые дольше людей. — Точнее, бесконечно, — сама догадалась его собеседница. — Знаешь, лучше тебе это никому не рассказывать и не появляться здесь больше. Трудно это – видеть таких, как ты, и знать, что сам ты скоро скрючишься, сморщишься и помрешь, а через несколько десятков лет о тебе и думать забудут. Сам ведь помнишь, кладбище у нас одно и то – не увеличивается. Каллисто помнил. Как бы грустно это ни было, в Чернолесье он может появиться через год-два, самое большее – пять лет. Дальше будет слишком заметно, что над ним не властно время. И как когда-то вызвали неприязнь его крылья, так может пробудить ненависть уже он сам. Ни в Сааре, ни в Вердэне не могло быть ничего подобного. Быть может, в Аль’Фиоре и Лииване среди правителей его легко примут тем, кем он является, но не здесь, не в этом малом краю пяти деревень. — Спасибо, Дора, я последую твоему совету, — он склонил голову в знак благодарности. — И может статься, больше мы не увидимся. Поэтому скажу тебе, как если бы говорил это всем: спасибо, без вас я не стал бы тем, кем есть теперь, — он мимолетом взглянул в сторону деревни и увидел, что к ним приближается муж Доры. — Прощайте. Каллисто взмыл в небо и успел заметить, как тревога на лице шедшего к ним мужчины сменилась удовлетворением, а потом полетел вдоль берега к столице Лиивана. Все-таки, перед Инкери ему тоже надо было извиниться за то, что не сумел помочь наладить отношения между севером и остальной частью страны. В объятияъ мужа Дора с удовольствием расслабилась и, опережая вопрос, сказала: — Мы случайно встретились. Он поблагодарил за прошлое и больше не вернется. — Я бы не додумался за такое благодарить, — мужчина пожал плечами. — Совсем он из другого теста, хорошо, что не вернется. — Хорошо, — согласилась Дора и отдала запросившегося к папе ребенка.

***

С Черного острова уходила теплая, по сравнению с вердэнской, и дождливая зима. Зато вестей не доходило ниоткуда. Одинокий дом постепенно стал привычным, если не совсем родным, а звери и птицы перестали шарахаться от вэри так сильно. Охотиться острой необходимости не было – в подвалах дома было достаточно припасов. Здесь явно приготовились безбедно провести зиму, но прошлым хозяевам этого было не дано. Поникшая и поредевшая за время ночных холодов зелень в начале весны пошла в рост с новой силой, в лесу у подножия горы уже что-то цвело, далеко распространяя насыщенный сладкий аромат, и еще больше различных растений выкинуло бутоны, собираясь зацвести со дня на день. Именно в эту зиму Элиас наконец-то узнал, чем предпочитал заниматься Маэль Тарийский в то время, когда над ним не было тени войны или повседневных обязанностей старшего сына Кенельма. В камень легко и с удовольствием вкладывал душу его нынешний наставник, и, хоть частые дожди не способствовали длительным прогулкам по острову, сумел отыскать места рождения полудрагоценных и даже драгоценных камней на той самой горе, которую облюбовал себе Эмилиэн. Не иначе, как чтобы отвлечься от невеселых мыслей о том, что же происходит в оставленных ими странах, Маэль учил Элиаса распознавать камни, добывать их подручными инструментами и даже обрабатывать. И хоть вечно ворчал, что тем, что они приспособили под это занятие, легче покалечиться, чем сделать что-то хорошее, порой увлекался до полного забвения. Тогда из-под его рук выходили гладкие кабошоны, небольшие фигурки животных или цветы. У Элиаса более-менее получалось только первое и то не всегда – то кусочек от заготовки отколется, то трещина пойдет, то уронит на что-то твердое готовую работу (и находилось же на что уронить!). Но вот уже трижды подряд получались гладко отшлифованные изделия, и это давало повод признать, что хоть к какому-то исконному мастерству вэри он приспособлен. Маэль редко хвалил, но улыбался куда чаще, чем раньше. Лучшей похвалы Элиасу и не требовалось. — Мелан, принеси еще воды, пожалуйста. Маэль не отвлекся от шлифовки небольшой виноградной грозди из аметиста, но спустя мгновение замер. Элиас стоял, не дыша. Впервые прозвучало на Черном острове имя Мелана Тарийского, да еще и так, словно он был жив. Осторожно легла на стол незаконченная гроздь, и юный вэри против воли заметил, как дрогнули при этом пальцы старшего. — А знаешь, — заговорил вновь Маэль, — мне и самому неплохо бы разогнуться. С улыбкой посмотрев на Элиаса, он осторожно – чтоб ничего не сбросить со стола – потянулся и поднялся, разминая затекшие от однообразного положения ноги. — Пойдем к ручью, помнится, у нас в доме от силы полведра, а я совсем заговариваюсь, — извиняющимся тоном закончил он свою мысль. — Я ведь совсем не похож на него, — смущенно потупившись, ответил Элиас, отставляя в сторону уже не нужный веник. — Конечно, не похож, — подтвердил Маэль. — Просто я погрузился в воспоминания о том времени, когда он еще ребенком помогал мне. Подхватив каждый по свободному ведру, они вышли из дома. — А он тоже камни любил? — Он любил наблюдать за моей работой, любил ходить с нами в горы на поиски, — задумчиво отвечал наследник Тарии. — А в горы мы ходили порой дней на двадцать, больше даже. Да, Мелан любил камни, но как-то иначе, чем я. И ему больше везло на драгоценные, чем кому-либо из нас. — А «из вас» – это?.. — Элиас спросил и сам испугался. — Именно, — легко кивнул Маэль. — Друзья, что пошли за мной в бой, не все были воинами. Кто-то – так же, как я, увлекался работой с камнями, кто-то – с деревом, и в наших походах искал редкую по качеству древесину. Кто-то искал целебные и просто ароматные травы, и зимой щедро поил нас отварами из них. Были среди нас и охотники, без которых и в путь нам выдвигаться не стоило, — по его губам блуждала похожая на солнечный лучик улыбка. — Здорово, — выдохнул юноша, представив все рассказанное так ярко, словно сам был свидетелем тех событий. — Здорово, — согласился его собеседник. — Надеюсь, в твоей жизни тоже будет что-то подобное. Они погибли как раз за то, чтобы у таких, как ты, было будущее. Чтобы однажды группу мальчишек связало нечто большее, чем даже кровное родство, чтобы они собирались вместе не на битву. Но и на битву тоже, если вдруг снова придет беда. — Обязательно вместе только, да? — Да, — Маэль вытащил из колодца полное ведро и перелил сверкающую на солнце воду в ведро Элиаса. — Ты уже решил, кому подаришь получившиеся камни? — ворот колодца зашуршал под его ладонью, вновь пропуская ведро в свою прохладную глубь. — Их целых шесть штук, — задумался Элиас. — Маме, Ан… а дальше – не знаю. Один… — тут его скулы заметно порозовели, и продолжения фразы не последовало. Маэль понимающе улыбнулся, но догадку не озвучил. Наполнив и свое ведро, повернул к дому, на освещенных солнцем ступенях которого удобно устроился Эмилиэн в своей человеческой ипостаси. Впервые с тех пор, как они расстались в Аль’Фиоре.