Ближе к облакам

      — По поводу посещения крыш. По лестнице проходим молча, на крыше не шуметь, ходить по стыкам, не бегать, не прыгать и слушаться меня, — инструктировал я Гришу после стандартных приветствий.       — Ого, ты задвинул, прямо так вот слушаться тебя?       Парень совсем не хмурился, и мне даже показалось, что на его губах промелькнула улыбка.       — Я имею в виду… — я усмехнулся. — Ты ведь прекрасно понял, о чем я!       — Хм, ладно.       Днем было пасмурно, и я переживал, что нам не суждено сегодня увидеть закат, однако, к вечеру показалось солнце. Плотный свинцовый покров небосвода буквально за час рассеялся, и его заменила абсолютно чистая лазоревая гладь. Мое небо пошло мне навстречу, а это не могло не радовать. От этого и оттого что Гриша был сегодня приветлив, как никогда, я испытывал просто неописуемый восторг. Я очень надеялся, что вечер пройдет хорошо. Оказывается, совсем мало нужно человеку для счастья.       Местом нашей встречи я назначил угол Рылеева с выходом на Преображенскую площадь. Тут рукой подать до дома, где я собирался начать экскурсию. А еще здесь можно найти место для парковки, а мне очень хотелось посмотреть, на какой машине приедет Гриша, но как я не старался, пропустил этот момент — парень внезапно появился передо мной, вынырнув сбоку из-за ограды собора. Видимо, он припарковал автомобиль на противоположной стороне площади, не просматриваемой отсюда. Я отметил, что выглядит он мрачновато для сегодняшнего погожего дня и элегантно небрежно. Волосы собраны в хвост, но пряди из челки выбились и падали на лицо. Косуха из грубой темно-серой кожи с искусственными потертостями распахнута, под ней виднелась антрацитовая рубашка с металлическими пуговицами, две у ворота были не застегнуты. Завершали образ черные джинсы, заправленные в те самые ботинки, которые я в последнее время видел на нем. Но бросалось в глаза именно то, что парень явно прибывал в хорошем настроении, и это радовало.       Мы обогнули половину площади. Спасо-преображенский собор летом утопал в зелени окружающих его невысоких деревьев, сейчас же листва на них только начала появляться, но уже радовала сердце, как и довольно теплая погода, предвещавшая скорое наступление долгожданного лета.       Пройдя небольшой, примыкающий к ней переулок мы оказались на широкой людной улице.       — Это свидание или экскурсия? Или то и другое? — поинтересовался мой спутник.       — Бесплатная экскурсия, скажем так.       — Чего ты так снисходительно? Я могу тебе за нее заплатить.       Мне послышалось, что его слова прозвучали с издевкой, тут же включилась защитная реакция. Я резко остановился.       — Вообще-то, это я тебе должен! Но экскурсия не вместо денег, я их через пару дней тебе верну. Кстати, и одежду тоже я постирал и… — походу, я сам решил испортить вечер — с языка срывалось первое, что на ум приходило, но вскинув голову и на секунду поймав его взгляд, осекся.       То, что я изначально предполагал увидеть во взгляде Гриши, оказалось не тем, и это словно отрезвило меня. В его глазах, отражающих синее-синее небо, такое редчайшее для Санкт-Петербурга не было никакого холода. Уголки его губ лишь слегка приподнялись, но это подобие улыбки искрилось во взгляде — внутренне он веселился. Почему-то отсвет этой исключительной синевы, или же сам его взгляд заставил мое тело трепетно вздрогнуть изнутри и выплеснуть стаю атакующих мурашек на кожу.       Парень шутил, а я, ожидая подвоха в любой момент, принял его слова всерьез. Почувствовав себя неуютно, я отвернулся и сделал попытку оправдаться:       — Просто не люблю быть в долгу, потому и хочу вернуть побыстрее.       — Можешь не спешить. Деньги у меня пока есть.       — Ок, но думаю, что через два дня точно отдам.       — Если ничего не произойдет.       — А что должно произойти? — услышав это, я вскинул голову, обернувшись к Грише, сначала недоумевая, но опять заметил ту самую, растревожившую мои чувства задорную искру в глазах… Это сразу же успокоило.       — Вдруг ты забьешь на свои экскурсии?         Настроение потихоньку возвращалось. Если я правильно понял его, то вполне мог бы и оставить экскурсии на ближайшие три дня, услышав намек, но на всякий случай улыбнувшись, спросил:       — Почему я должен на них забить?       — Ведь завтра первое мая. Разве ты не собираешься провести праздники со своей подружкой?       Меня словно кипятком облили. Вот язва. Настрой вновь резко ушел в минус. Блядь, я ведь пообещал Даше встретиться с ней первого мая. Наверное, я выглядел очень озадаченно, потому что Гриша, хлопнув меня по плечу, произнес приободряющим тоном, спасая от ответа:       — Пойдем уже. Не бери в голову.       Но просто так последовать его совету я уже не смог. Умел же этот человек дать надежду и тут же жестко обломать. А завтра мне предстояло увидеться с Дашей. Пока мне не хватило смелости порвать с ней, я вынужден играть роль ее парня. Получилось так, что сам влез в петлю, а еще туже затянула ее последняя встреча с этой девушкой. Появились новые обещания, теперь еще труднее будет озвучить то, что она мне не нужна. Но я по-прежнему не понимал, что происходит между мной и Гришей. На то, что мы начали встречаться, было не похоже, но и на дружбу тоже. Я мог наплевать и на социум, осуждающий геев, если бы был уверен в своей «половине», но именно этой уверенности и не хватало. Да и «половиной» Гришу рано было называть, собственно как и другом. Я незаметно вздохнул.       Но задуманное осуществить надо, я понимал, что киснуть и забивать голову невеселыми мыслями не время, тем более пока я тупил пять минут, раздумывая обо всем, парень стоял рядом и терпеливо ждал.       — Ну что же, идем.       Эту вылазку решено было на мой страх и риск сделать нетипичной, особенной, непохожей на экскурсии, которые начинались обычно уже на крыше и напоминали игру: я спрашивал, экскурсанты предлагали свои ответы. Если они отвечали неверно, я говорил «Нет» или «Не так», большей частью после этого задавались различные вопросы с их стороны, на которые я развернуто отвечал. Если же я слышал правильный ответ, соглашался, безусловно, внося некоторые уточнения, добавляя какие-то исторические факты.       Но с Гришей я не решился проводить игру с вопросами. Я надеялся, что если я в другом ракурсе подам свой экскурсионный материал, и начну не после того, как мы попадем на крышу, а прямо здесь на улице, то мой экскурсант это оценит.       К тому же я собирался провести его по дворам-колодцам — нарочно зайти не с той улицы, на которой располагался нужный нам для начального этапа сегодняшнего крышелазанья дом, а параллельной.       Через проезжую часть напротив нас возвышалось жилое строение, фасад которого значительно отличался от фасадов тех, что находились рядом по обе его стороны. Само здание было величественнее, мощнее и, казалось, даже выглядело дороже. Рельефные ромбы, так называемый руст на двух нижних этажах, разделенных карнизами. Сдвоенные в боковых ризалитах окна, по краям которых колонны. Арочные окна третьего и последнего пятого этажа имели замысловатые декоративные элементы. Все это, вместе взятое, указывало на состоятельность первого владельца дома — здания с момента постройки неоднократно реконструировались, но фасады чаще всего сохранили именно первоначальный вид, кроме покраски и штукатурки, менялись только первые этажи.       Ко всем трем лестницам этого дома изначально предназначалось по два входа: как с парадного, так и со двора, с черной лестницы. Помимо того, в каждой парадной имелся просторный холл. Так было до революции прошлого века.       В начале советского времени, когда крушили и ломали все подряд, не думая об исторических ценностях и наследии, два из трех парадных входов вкупе со своими холлами превратились в помещение магазина. Для жильцов, получивших жилплощадь в этих частях дома после Октябрьской революции, стало единственной возможностью попадать в свои коммуналки лишь со двора, так как перегородки, выстроенные в магазине, отделили холл от лестницы полностью, определив ему другое предназначение. То есть до сегодняшнего дня в этом доме дожил лишь один нетронутый повальными изменениями советского времени парадный подъезд.       Но все равно, здание и сейчас несло в себе некую величественную питерскую энергетику, как и задолго до моего рождения. Я видел много подобных домов и хотя в этот еще не заходил, но заранее нарыл в интернете инфу о первом владельце дома и немного истории. В мои планы входило начать экскурсию именно с этого места.       — Покурим? — предложил я, останавливаясь рядом с дверью единственного нетронутого до сегодняшнего времени парадного подъезда.       Мы закурили. Я немного волновался, потому что собирался поведать ему один случай, произошедший со мной. Пусть я обычно и общался с экскурсантами неформально, но не посвящал в подробности личной жизни. Я глубоко затянулся, с наслаждением выпустил дым и начал:       — Хочу поделиться с тобой одной историей. Еще лет в пятнадцать во время первой поездки в Москву я понял, что диалект людей живущих в городах, находящихся даже в относительной близости друг к другу, может существенно отличаться. Гостил я у приятеля, с которым познакомился в сети. Я тогда только начал курить, собственно баловался, потому сигареты не покупал — вполне мог обходиться и без них, но попросить пару раз затянуться у этого товарища неоднократно имел наглость.       Гриша как-то сдавленно хмыкнул, а я не понял, был ли это сдержанный смешок или же саркастическая ухмылка, и продолжал повествование:       — Так вот, раз прошу его, чтобы он оставил мне хабарик докурить. Он на меня вылупился, удивленно так спрашивает, что оставить, мол, не понял? Ну, окурок, говорю, не выкидывай, пару затяжек сделаю. «А у нас он бычок называется», — говорит приятель. «Почему?» — спрашиваю. «А почему хабарик?» В общем, ответа я не получил, да и сам не ответил на его вопрос, но данный факт меня заинтересовал. Я ринулся в интернет за ответами. Перекопал все и выяснил, что некоторые слова у питерцев с москвичами разные, да и не только с москвичами. Есть закрепившиеся за жителями Петербурга слова, характерные только для них. Собственно, я к чему веду. Вот дом, очень красивый, кстати, — я указал на здание, возле которого мы стояли, — постройки девятнадцатого века, даже домом его не хочется называть. Архитектурный шедевр просто! Эклектика! Вот — парадная. Хочешь, внутрь зайдем? Только на минутку зайдем, все вопросы потом.       — Идем, — Гриша кивнул, показав свою готовность к приключениям. — Только как мы попадем внутрь? Тут же домофон. Звонить в квартиры будем?       — Можно и звонить, но не желательно и не в этом случае, в этом деле доверься мне, — важно заявил я.       Меня прямо распирало от гордости. Я продемонстрировал парню связку ключей вездеходов. Они открывали практически все домофоны в городе.       — Универсальные ключи? — догадался он. — Понял. Это же работа твоя.         — Ну-у-у, — разочарованно протянул Гриша, когда мы вошли. — То, что ты назвал парадной, как-то не очень соответствует самому дому.       Действительно. Стены, вместе с декоративным орнаментом окрашенные мерзкой зеленой краской советских времен, давно требовали косметического ремонта. Широкая лестница, ведущая на площадку первого этажа, состоявшая из нескольких ступеней, была в жутком состоянии: куски камня местами откололись, образуя щербины, сама же площадка с грязными ковриками возле квартирных дверей выглядела убого — походу убирались тут редко. Пожелтевший лепной потолок украшала рожковая люстра под старину, пожалуй, единственная приличная деталь. Ожидалось увидеть вовсе не такой упадок.       — Коммуналки, — вздохнул я. — Похоже, неудачный пример, ремонт тут был еще в прошлом веке. В этом доме в некоторые квартирах по два входа: с парадной, то есть здесь и с черной лестницы. Пошли отсюда.       — В любом случае, — продолжил я, когда мы вновь оказались на улице, — это типичная питерская парадная. Только неидеальная. Раньше называлась — парадный подъезд. Главная — то есть парадная лестница для гостей. Со двора подобных домов имеются еще лестницы — черные, которые по задумке проекта здания в царскую эпоху служили для того, чтобы попасть в комнаты прислуги, или в кухню, ну и так далее. Свершилась революция. «Власть народу, земля крестьянам, фабрики рабочим», а дома в историческом центре Санкт-Петербурга, бывшие ранее доходными, отдали государству. Их реконструировали, превращали в жилые помещения. Проходы закрывали дополнительными перегородками, комнат стало больше, и так получилось, что в какие-то квартиры можно попасть, поднявшись по черной лестнице, а в другие войти только с парадной. Со временем словосочетание «парадная лестница» сократилось до «парадная», а само слово закрепилось за петербуржцами. Правильно будет «парадное», хотя, откровенно говоря, чаще слышу первый вариант. Питерский литературный русский сформировался еще в эпоху Российской империи, когда столица находилась здесь…       — А ты как говоришь? «Парадная» или «подъезд»? — прервал он меня внезапно.       — Подъезд… — я растерялся.       — А почему? Это же не по-питерски?       Я пожал плечами. Что он вдруг такие вопросы задает? Я не был готов на них отвечать.       — Наверное, потому что родился в девяностые — это иное время, а в детстве жил в частном доме, там было только крыльцо. А сейчас — в доме, где можно подъехать прямо к входу, ну ты же видел, когда приезжал ко мне, — стал оправдываться я. — Логично, что у меня подъезд.       — Понятно, подъезд, где можно подъехать, а где нельзя — парадное? — казалось, он говорил серьезно, без какого-либо скрытого сарказма.        — В домах советской постройки лестницы большей частью назывались подъездами. Висели таблички, на которых так и значилось: «Подъезд номер такой-то». Хотя в хрущевках и брежневках к входу на лестницу подъехать при всем желании никак нельзя — под окнами газоны и пешеходная дорожка до входной двери. Сам не понимаю, как они могут называться подъездами. Тем не менее так.       — Чего-то ты много нагородил.       И, правда. Я его только запутал, кажется, а хотел как лучше. Нужно было срочно исправлять ситуацию.       — В общем, ладно. Давай продолжим экскурсию, — предложил я, — или ты не хочешь уже?       — Хорошо, продолжим.       — Только не перебивай внезапно.       Глядя прямо его в глаза, я пытался понять, о чем думает он. Он прервал мой рассказ внезапным вопросом и в этом ничего страшного не было, но мне стоило не забывать об осторожности, не раз убедившись, что от этого человека можно ожидать как и хорошего, так и не очень. Он был способен ранить одним только словом. Меня пугало его резко меняющееся поведение, но не хотелось портить начавшийся так неплохо вечер, потому набрав в легкие побольше воздуха, я шумно выдохнул и принялся выкладывать те исторические факты, которые достаточно хорошо знал и какие счел нужным донести до этой «ледышки».       — Дома в историческом центре Санкт-Петербурга начали строить еще в восемнадцатом веке, но в конце девятнадцатого, когда рост населения стремительно увеличился, некоторые люди просекли, что могут на этом неплохо заработать и стали скупать участки, где находились построенные ранее особняки. Задний двор особняка плотно застраивался корпусами. Главный флигель предназначался для владельца дома, а выстроенные на заднем дворе — для сдачи квартир в наем.       — Я все понял, — вновь вклинился в мое повествование Гриша. — Стоп.       — Тебе неинтересно? — я был раздосадован, а последнее сказанное им слово просто взбесило и, ощутив сильный прилив раздражения, едва сдержался, чтобы не заорать — Просил же не перебивать.       В ответ он скривил губы:       — Ты повторяешься.       — Разве? Тогда я рассказывал, что было после революции, а теперь до нее.       — Значит я уже это где-то слышал.       — Но ты сам сказал: «продолжим».       — Я почему-то думал, что после твоего неудачного рассказа о «парадной» (слово «неудачного» он будто выделил) мы уже полезем на крышу, — Гриша говорил тягуче, словно растягивая слова.       Вдруг он внезапно сделал широкий шаг в мою сторону и оказался совсем близко, так что мне пришлось даже немного отступить и приподнять подбородок, чтобы перед взором оказалась не ложбинка между его ключицами, хорошо просматриваемая в вырезе не застегнутой на верхние пуговицы рубашки, а лицо.       — Что? — произнес я растерянно.       Гриша молча положил свою руку мне на плечо и наклонился, а я ощутил теплое дыхание у своей щеки, тело слабо вздрогнуло, сердце застучало сильнее, стало до невозможности трудно дышать. Наверное, глупо было думать, что он сейчас меня поцелует здесь в самом центре города на виду у людей, но я решил — именно это он и собирается сделать, и на секунду прикрыл глаза. И как обычно, не отгадал.