О Господи, прости

Изобретение книгопечатания - это величайшее историческое событие. В.Гюго «Собор Парижской Богоматери».

12 лет спустя. 1990 год. По залитой майским солнцем улице шли два парня лет семнадцати. Высокий голубоглазый блондин болтал без умолку, а его друг - шатен с серо-зелёными глазами лишь рассеянно кивал и иногда вставлял: «Ну?», «Да, Дим» или «Угу». Его тяжелый взгляд задумчиво скользил по прохожим, домам и деревьям, будто пытаясь найти хоть что-то, что сможет немного приподнять ему настроение. Постоянно жить под неведомым другим гнётом с годами становилось всё тяжелее и тяжелее. Благо хоть парень уже очень хорошо понимал, что к чему. – Сань, ты заметил, как на тебя Ленка смотрит? - спросил блондин. – Кто? – Ну ты даёшь, Маракулин! - выдохнул Димка. - Ленка Березина из параллельного! Такая девчонка! – Это которая рыжая? – Да! - блондин аж подпрыгнул от распирающих его эмоций, продолжая сверлить взглядом угрюмого друга. Александр притормозил, пнув небольшой покоящийся на горячем асфальте камушек. Затем странно посмотрел на товарища, будто пытался прогнать какой-то морок, и пробормотал: – Не в моём вкусе. – Слушай, странный ты какой-то, - Маракулин только фыркнул на это высказывание. - Есть вообще хоть кто-то, кто в твоём вкусе? Какие тебе девушки нравятся? Перед мысленным взором парня возникла невысокая цыганка, пляшущая на площади напротив огромного здания, выполненного в готическом стиле. Девушка звонко смеялась и вертелась как юла. Сердце пропустило пару ударов, а потом учащённо забилось. Она. Эсмеральда… – Ну… - неопределённо произнёс Саша. Рассказывать другу о ней он естественно не собирался, - Мне брюнетки нравятся, - наконец ответил он. Димка только скептически посмотрел на товарища и поморщил нос. – На вкус и цвет товарищей нет, - сказал Маракулин открывая дверь в тёмный, прохладный, спасительный от жары подъезд. Друзья поднялись в Димкину квартиру. По правде говоря, Александру очень хотелось домой, но он сам не понимал, почему не может прямо сейчас остановиться, сказать об этом другу, и уйти. Каждый шаг гулким эхом отражался о бетонные стены, и идти было всё тяжелее. Внутри начиналось зарождаться нехорошее предчувствие. «Нет, только не сейчас...» - мысленно простонал Маракулин, терпеливо слушая звон ключей и щёлканье дверного замка. – Заходи, я чайник поставлю. Поедим чего-нибудь, потом будем физику делать. Жрать охота. С этими словами Димка скрылся на кухне, а Саша сел на диван. Рядом лежала книга в синем переплёте с каким-то красивым золотым рисунком на обложке. «Собор Парижской Богоматери» - гласило название. – Notre Dame de Paris… - прошептал парень зачарованно, с трепетом касаясь книги, и медленно обводя пальцем золотистые контуры. Почему-то вспомнилось оригинальное наименование Собора на французском языке. На том самом языке, на котором он говорил когда-то очень, очень давно. Когда-то, когда у него было другое имя. Да, с годами он вспомнил и его. Его имя было - Клод Фролло. Уже много лет он скрывал от окружающих свою тайну. Он научился контролировать эмоции и воспоминания. Иначе его просто заперли бы в психушке. Хорошо, что он вовремя это понял. Мама никогда не напоминала ему о его детских странностях, то ли считая их пустяками, то ли совсем наоборот - боялась, что при напоминании «болезнь» вернётся. Она думала, что Саша всё забыл. Однако это было не так. Он продолжал нести этот груз страшных воспоминаний. День ото дня он пытался восстановить из этих обрывков памяти всю свою прошлую жизнь, иногда это получалось - и на Александра сваливался новый груз очередного факта, который надо было осмыслить и понять. А главное - принять. А иногда отчего-то это не удавалось, и от этого Саша мучился ещё больше. Неизвестность страшила его больше всего. – Что это? - спросил он вернувшегося Димку. – Это называется книгой, друг, - язвительно усмехнулся тот. – Я вижу. О чём она? – О цыганке по имени Эсмеральда. Интересная книжка. Хочешь, возьми почитай. – Да, - Саша судорожно сжал в руках книгу, словно это была драгоценность, которую он боялся потерять. – Спасибо. – Не за что, - Димка пожал плечами и настороженно посмотрел на друга. - Эй, Сань, с тобой всё в порядке? Маракулин крепко сжимал книгу в руках, и стиснув зубы, тяжело дышал. Костяшки пальцев побелели, а в глазах снова плясал круговорот видений, провоцируя адскую головную боль. Иногда бывало и так, что такие «приступы» воспоминаний обрушивались внезапно. И не во сне. Парень мог идти по улице, а через минуту - упасть на корточки от резкой и сильной головной боли. И при этом он ничего не видел. Ничего, кроме того, что обычно видел в своих снах. Маму Саши такое положение дел не устраивало. Думая, что сын всё забыл, она приняла эти приступы за эпилепсию. Парень многократно осматривался у врачей, был признан эпилептиком, и разумеется ему были выписаны лекарства. Сначала он пил их, надеясь, что они помогут ему контролировать это дело. Но становилось только хуже. И поэтому Александр стал принимать их исключительно по вечерам, когда контроль матери обострялся. Головную боль во сне можно было перетерпеть. А ещё эти лекарства чаще всего повышали шанс вспомнить что-то новое. Вот и сейчас он сидел и боролся с приступом. Дышать было тяжело и больно, и сил сказать что-либо перепуганному Димке не было. Однако Саша постарался взять себя в руки и прохрипел: – Сейчас... пройдёт... – Может, скорую? - блондин продолжал обеспокоенно смотреть на страдающего друга, кусая губы. – Нет! - вскрикнул Маракулин, сползая на ковёр. Боль захлёстывала каждый сустав, усиливалась с каждым движением, а перед глазами - огонь... огонь и танцующая цыганка. Дико хотелось кричать, но он боролся с этим. В какой-то момент ему показалось, что он ослеп. Испуг перед всепоглощающей темнотой пересилил боль, и приступ начал медленно отступать. Парень медленно приоткрыл полные слёз серо-зелёные глаза и тут же прищурился от больно бьющего из окна солнечного света. Димка всё понял и тут же задернул шторы, а затем помог Саше сесть обратно на диван. Затем принес поднос с едой и чаем и заявил: – Надо. Маракулин только криво улыбнулся и благодарно шепнул: – Спасибо. Но потом я пойду домой. – Как скажешь. Тебя проводить? – Не нужно, я сам. – Ну смотри.

***

Александр почти не помнил, как добрался до дома, кроме жуткой слабости в ногах и длительного контакта бледной кожи с палящим солнцем. Дома он провалился в книгу с головой, не замечая времени. Он всё читал и читал, причём с каждой главой этой истории ощущение дежавю усиливалось. Осколки памяти наконец-то складывались в целостную картину без боли. – Да-да, понятно… - время от времени бормотал он. Хотя, если честно, понятного тут было мало. Каким образом он знал раньше эту историю? Каким образом он чувствовал, что Клод Фролло - это он сам? Почему именно это было его прошлой жизнью? Почему Всевышнему надо было, чтобы он помнил её? Быть может, это кара? Это - расплата за погубленную жизнь ни в чём неповинной девушки? – Эй. Ты почему не спишь до сих пор? – голос мамы резко вырвал Сашу из той реальности, в которую он был погружён. Он вздрогнул и зачем-то спрятал книгу под одеяло. – Я читал. - рассеяно отозвался он. – Что ты там прячешь? - обеспокоенно спросила мама, пропустив ответ сына мимо ушей и направляясь к нему. Она резким движением откинула одеяло и облегчённо рассмеялась, - Ну и почему ты её прятал? Хорошая книга. Только уже поздно, ложись спать. - женщина ласково потрепала каштановые волосы сына. – Хорошо, - тоном пай-мальчика ответил Саша, снова вызвав у матери ласковый смех, и пытаясь вспомнить, где же лежит подаренный ему Димкой на Новый Год фонарик. Едва мама ушла, он лихорадочно переворошил ящики стола, нашёл-таки искомый предмет, выключил свет и забрался с головой под одеяло с книгой и фонариком. Реальность снова поплыла и растаяла… «…Он стоял застывший, словно статуя, подперев подбородок рукой. Его пристальный взгляд был прикован к площади. В своей неподвижности он напоминал коршуна, который приметил воробьиное гнездо и всматривается в него. – Это Архидьякон Жозасский, - сказала Флёр-де-Лис.» Саша читал, и с каждой прочитанной страницей приходило наконец долгожданное осознание всего. Господи Боже, он был чудовищем! Парень лихорадочно бегал взглядом по расплывавшимся в серо-зеленых глазах от накативших слез строкам, и со всей силы кусал губы, не обращая никакого внимания на металлический привкус крови во рту. В горле стоял тугой ком, а в груди теперь царила та самая боль, от которой пятьсот лет назад ему хотелось разодрать ногтями кожу, вырвать сердце, и вложить его в ледяную ладошку мёртвой Эсмеральды. Громко и хрипло всхлипнув, парень выбрался из под одеяла, откинул книжку, и забился в немых рыданиях. Спазмы душили его один за другим, и больше всего юноше сейчас хотелось либо действительно забыть все напрочь, либо умереть. Вскоре силы покинули его и сознание поглотила темнота. « – Вы убийца! - проговорила она. Он лишь сдавил ее в объятиях в ответ и разразился отвратительным хохотом. – Ну, хорошо! Убийца! - сказал он. - Но ты будешь принадлежать мне. Ты не пожелала, чтобы я был твоим рабом, так я буду твоим господином. Ты будешь моей! У меня есть берлога, куда я утащу тебя. Ты пойдешь за мной! Тебе придется пойти за мной, иначе я выдам тебя! Надо либо умереть, красавица, либо принадлежать мне! Принадлежать священнику, вероотступнику, убийце! И сегодня же ночью, слышишь? Идем! Веселей! Идем! Поцелуй меня, глупенькая! Могила - или мое ложе!... «Беги!!!» - единственная мысль царила в мозгу юноши, который в этой реальности был мужчиной и сейчас прижимал к себе до смерти запуганную цыганку, смотрящую на него взглядом затравленного зверя, полным страха и боли. - «Ты же видишь, что я чудовище! Беги, Эсмеральда!» - хотел крикнуть он, но крик застыл в горле, так и не вырвавшись наружу. Хрупкое тело забилось в его руках, обжигая его и... вызывая новое чувство. Чувство, заглушившее все отголоски разума. Чувство, именуемое желанием. Похотью. В следующий момент, совершенно не осознавая, что он делает, он зарывается носом в чёрные вьющиеся волосы, а влажные от пота горящие руки скользят по худеньким плечикам, осиной талии, и ложатся на бёдра цыганки. В один миг тело мужчины охватывает пожар, сжигая всё внутри... Его глаза сверкали вожделением и яростью. Губы похотливо впивались в шею девушки. Она билась в Его руках. Он осыпал её бешеными поцелуями...» Затуманенные страстью и неописуемым наслаждением серо-зелёные глаза медленно открылись и вперились в светло-серый во мраке предрассветных сумерек потолок. По возвращении в реальность пелена сладострастия быстро спала, оставив после себя болезненное возбуждение в паху. С тихим шипящим стоном Александр приподнялся на локтях и отправился в душ. Голова раскалывалась от смешения диаметрально противоположных мыслей и чувств. Надо было что-то делать. Холодная вода приятно остудила ещё пылающее тело и разум. Прозрачные капли стекали по мокрым каштановым прядям, бледным щекам, острому подбородку вниз, по шее к выпирающим ключицам, и дальше по груди к животу и ногам... Дрожащие тонкие пальцы то стирали то подгоняли их. Вода текла по стройному телу юноши и но никак не могла смыть весь тот ужас, ту боль, и тупую похоть, которую он испытал. И уж тем более она не могла стереть из памяти ни все те воспоминания, ни прошлую жизнь... «Господи, да ведь она всего лишь ребёнок! Кто дал ему... кто дал мне право так жестоко отобрать у неё детство?» - убито размышлял Саша. «Стоп.» - внезапно отозвался внутренний голос, который до этих пор говорил так редко, что Александру порой казалось что у него этот самый голос вовсе отсутствует. - «Тебе сколько лет? Семнадцать. Сколько лет было ей? Шестнадцать. Она на год младше тебя. Ребёнок? Детство? О чём ты?» - парень стиснул зубы и помассировал пальцами виски. Диалоги с внутренним голосом говорили ему только о процветающей шизофрении. Только её ему ещё не хватало для полного счастья, как говорится. «Это сейчас мне семнадцать, черт возьми. А тогда мне было тридцать... шесть? Тридцать семь? Это разница! Спасибо Боже, что я вообще живу! И это всё равно не давало мне права делать это!» - последнее слово было выплюнуто в отвращением к самому себе. – Саша?... - раздался стук в дверь и обеспокоенный голос матери. - С кем ты разговариваешь? У тебя всё хорошо? «Докатился», - вздохнул Александр, понимая, что говорил вслух, - Да, мама! - крикнул он. - Со мной всё в порядке! – С кем ты разговаривал? – Эээ... Сам с собой! - честно отозвался тот. Ему уже было наплевать, что о нём подумают родители. Врать у него получалось плохо, поэтому он старался говорить правду, если это было возможно. – У тебя точно всё хорошо? - даже в приглушённом водой и дверью голосе женщины слышалось волнение. – Да, - вяло отозвался Саша, тяжело вздыхая, - Всё нормально! Всё нормально... - уже тише повторил он, медленно выключая воду. В тишине ванной комнаты слышался только стук капель о плитку и шорох полотенца. Внутренний голос снова замолк на n-ное количество времени. Александр смотрел на себя в зеркало и беззвучно горько усмехался. Из отражения на него смотрел тот самый измученный терзаниями архидьякон.