«Вперёд по канату»

«Чем дальше, тем больше, чем больше, тем сильней!» (Ария, «Король дороги»).

***

Пообедав, мы с Долл двинулись к шатру, где в данный момент, как и обычно, тренировались не задействованные в дневном представлении циркачи. Несмотря на свою усталость, Долл мужественно продемонстрировала мне основные части своего номера, а после, усевшись на крышку пёстрого ящика, обычно используемого в фокусе с «распиливанием» ассистентки пополам, наблюдала за тем, как я упорно отрабатывала движения и повороты сначала на твёрдой земле, а после уже на канате. Вот что было удивительным во всём этом — обладая от природы чувством равновесия, в этой реальности оно обострилось до предела. Я чётко знала, куда мне следует шагнуть, в какой момент взмахнуть руками, ловя нужный темп, а когда следует замереть. Это было просто поразительно! И очень мне на руку. Я старалась бы не заморачиваться над этим изменением, если бы не первая ночь в палаточном лагере, когда я очнулась в крови. На подсознательном уровне я связывала два этих факта в единое целое. — Молодец, Вулф! — крикнула снизу Долл, запрокинув голову и вглядываясь вверх. — А теперь то, что я показала вначале. На счёт «три»! — Хорошо! — громко ответила я, не смотря вниз, а девочка начала отсчёт. — Раз! — воскликнула она. — Два, — шепнула себе под нос я. «Три», — звенело у меня в ушах, когда толпа зрителей разразилась аплодисментами, а я, стоя в ярком платье, прерывисто дышала после кувырка. Невероятная ловкость, это было бы восхитительно, если бы не было так страшно. Легко сбегая по лестнице вниз, закинув сложенный алый зонт на плечо, я всё же не могла стереть со своего лица ликующую улыбку. Торопливо поклонившись залу, я, раскрасневшаяся после номера, стрелой вылетела за кулисы, моментально попав в чьи-то торопливые и крепкие объятия. — Хах, поздравляю с дебютом, Вулф! — раздался громогласный голос Даггера над ухом и меня тут же отпустили. — Могу я называть тебя сестрёнкой теперь? Весело рассмеявшись, я выпалила: — Да хоть братишкой! — Ловлю на слове, «братишка» Вулф! Я только улыбнулась ехидному циркачу, а голова кружилась от переизбытка эмоций. Весёлые лица вокруг смазывались, казались яркими пятнами, а голоса то сливались в гул, то стихали до шёпота. Кто-то хлопал меня по плечу, кто-то судорожно искал свой реквезит к выходу на сцену, раздавались истеричные женские вопли про потерянные заколки. Я стояла у пёстрой тканевой стены и, обхватив крепко ручку лёгкого зонта, с не сходящей с лица улыбкой смотрела за закулисной суетой, когда меня привычным жестом потрепали по волосам. Обернувшись, я увидела улыбающегося Джокера. — С посвящением, волчонок, — подмигнул мне импресарио. — Я думал, что тебя придётся собирать по косточкам Доку. Рад, что ты не упала и не завалила его работой! Это чудесно. — Спасибо, что верил в меня, — чуть по-детски обижено буркнула я, надувшись. Он рассмеялся в ответ, привычно не воспринимая мою обиду всерьёз. Мне начинало казаться, что рыжий циркач видел во мне младшую сестру. И от этого в душе шевелилось что-то странное. То ли горечь, то ли тепло. Я не понимала своих чувств, когда этот молодой мужчина изредка касался меня, когда говорил мне что-то весёлое, когда просто стоял рядом. Это бесило меня, привыкшую разбираться в своём отношении к людям. Но меня безумно к нему тянуло, и с каждым новым днём — всё сильнее. Я улыбнулась ничего не значащей улыбкой Джокеру, не смотря в глаза импресарио во избежание, и, сделав шаг назад, выскользнула из жаркого шатра на улицу. Сердце колотилось, словно бешеное. Да… Не ожидала я, что первое выступление вызовет во мне такой шквал эмоций. Извернувшись, я ослабила шнуровку корсета на спине, и с наслаждением вдохнула прохладный вечерний воздух. — Тебе не место тут. Говорит Эмили, — раздался холодный голос за моей спиной и шеи вскользь коснулся хвост змеи. Я замерла, не в силах сдвинуться с места и обернуться, а Снейк — конечно же это был он! — не спешил обходить меня. — Я ничего не совершила, что могло повредить труппе, — как можно более независимо произнесла я. И свежесть сумерек показалась мне леденящей. Не к добру сгустившиеся в небе стальные тучи, не к добру. — Ты мешаешь. Непредсказуемая. А значит — опасная «гнезду». Юноша сделал акцент на следующей фразе, будто снимая с себя всю ответственность. — Считает Лист. — А что считает сам Снейк? — невольно переняв манеру змееуста общаться, осторожно спросила я. Пожалуй, этот человек был тем в труппе циркачей, с кем я не желала бы ссориться ни за какие коврижки. — Я с-с-слежу за тобой, — сорвавшись на шипение, медленно проговорил Снейк, хорошо взвешивая все свои слова. И я не знала, что мне следовало понимать под этой фразой, поэтому я с облегчением выдохнула, когда циркач добавил своё стандартное «говорит Гёте» и вернулся в шатёр. Только после этого я позволила себе двигаться свободно и — перейти на бег. Прочь, прочь! Чокнутый Змей! Он пугал, безумно пугал меня. Я ему совершенно точно не нравилась. «Да ладно», — ёрнически подумала я. — «Как тебе такое в голову пришло?» Странный, хладнокровный, флегматичный — Снейк был мне абсолютно непонятен. Да ещё и никогда не говорил от своего лица, ссылаясь на мнения своих обожаемых ядовитых змей. Переводчик дьяволов! От злости саданув кулаком по ближайшему дереву, я коротко взвыла, баюкая повреждённую до крови руку. Ой-ё, не рассчитала силы, со всей дури шандарахнула. Скептически осмотрев ссадину, я, ничтоже сумняшеся, слизала кровь. Солоноватый вкус… Я замерла, поднеся кисть к губам, а у ног ветер поднял пыльную завесу. Что-то скребло на сердце кошачьими когтями. Взгляд стекленело остановился перед собой, а мир вокруг пошёл рябью. От злости на себя, я резко укусила себя за ладонь. Боль отрезвила меня. Пространственно помянув всех предков внёсшего в мою душу сумятицу циркача, я размашистыми шагами направилась к палатке. Спать-спать-спать! Только спать. Уже лёжа в постели, я зачем-то вытащила нож и уложила его под подушку. На всякий случай. Сон быстро смежил мне веки, а сквозь щель в палатку светил мягкий лунный свет. Под лапами пружинит тёмно-зелёный мох, вверх, в небо, тянутся стройные деревья с по-летнему пышными кронами, шелестящими на ветру пронзительно и грустно. Ущербная луна прикрытым драконьим глазом смотрит вниз на несущуюся по лесу серую волчицу, перелетающую через коряги и поваленные деревья. На морде зверя серебрится влага воды; она переплывала реку вброд и шерсть не высохла. Под ногами сырая земля, сухие, хрустящие веточки, ломающиеся при каждом шаге. Рубаха цепляется за что-то, покрывается липкой серебряной паутиной, а я бегу вперёд, не в силах мыслить связными предложениями. Бежать. Рвать. Кусать. Скорее. Луна светит и манит. Быстрее, быстрее, быстрее. Была бы полная на небе, было б хуже. Быстрее, бежать, рвать, клыками вцепляться. Скорее. В лесу выло. Выло, наверное, родное и доброе, серое и зубастое. Братья и сёстры, лесное братство. Глаза лунного цвета ловят блики ночного светила, белые звёзды кружат над головой. Под ногами мелькала серая тропа. Быстрее, быстрее, быстрее. И, ошалев от пьянящего запаха свободы, серая волчица неслась вперёд, в никуда. В руке скалится хищной сталью охотничий нож, серая рубаха липнет к мокрой от пота и воды спине, обволакивая тело необычной теплотой. Бежать, — рваный выдох, — бежать. Сталь поёт, сталь жаждет крови, душа хочет погони, душа хочет бежать. Я падаю на четвереньки и впиваюсь ногтями в прохладную землю, переворачиваюсь на спину, хрипло шипя что-то на не предназначенном для воя языке. В зелёных, словно трава глазах отражается шальная луна. Рык рвёт глотку, вой летит к небесам, а ночной простор откликается переливистым звучанием волчьей песни. Тени мелькают перед глазами, лапы наливаются сладкой усталостью от длительного бега, но волчица и не думает останавливаться. Бежать, бежать, бежать. И не важно, что будет потом. Если нет стаи, нет вожака, нет волчат, то есть только луна, её богиня, её смысл, её путеводная нить во мраке ночи. И хочется звать хриплым воем, вскинув морду к светилу. Но сейчас надо бежать. И липнет к телу рубаха шкурою, и воет ветер в ушах волками, кинжал втыкаю в сырую землю, а после — чрез него кувыркаюсь. В прыжок — ноги, на землю — лапы, волчица роет когтями землю. Смеюсь и плачу, она иль я? Кто я? Кто она? Что, небо, происходит?!

***

И кажется странным, что смертные души, плюя на запрет, Оденутся в серые шкуры, с набором когтей и клыков. И только одно тебя сможет заставить забыть этот свет: Забыв о покое, волчата уходят тропою волков.

***

Боль выжигает меня изнутри, выпивает меня до дна, заставляет подскочить с земли, не обращая внимания — лапы или ноги. Боль гонит вперёд, боль «превращает зверей в людей и наоборот», бьётся сумасшедшей птицей в рёбра. Впереди сверкают вечерние огни. Огни чего, небо моё, луна моя, богиня, огни чего?! Дай вспомнить! Огонь. Опасно, опасно, опасно!!! Яркие языки костра, страх впитанный с молоком матери, ужас огненных флажков. Бежать, бежать, бежать! Стой! Я сипло рычу, хожу кругом, тяжело дыша, переступая с лапы на лапу, оставляя глубокие борозды на земле от когтей. Разум то тускнет, то вспыхивает сверхновой. Делит меня на две «я». Волчица воет, рычит, хочет бежать прочь. Человек медленно сходит с ума, рвётся к огням ц… ци… цирка. И вдруг, когда я слышу вдалеке — человек не может так чутко слышать! — шаги… Сознания вспышкой сливаются в странный симбиоз. Упрощённо. Мой разум не знает таких слов. Прост. Ясен. Понятен и зверю. Там — дом, там — стая, там — вожак! И под оскалом луны я бегу что есть силы домой. К стае. К… Слёзы застилают глаза, огни приближаются, смазываются, а после центр тяжести меняется и я смотрю на мир с другого, человечьего ракурса. Но разум не успевает перестроиться. Всё ещё слишком прост, слишком завязан на инстинктах. И, увидев перед собой человеческую фигуру, поймав взглядом всполох рыжих волос в свете фонарей, я с разбегу врезаюсь в вожака. Защита, защищённость, защитит. Будь человечьим сейчас мышление, я бы сказала — обняла. Но волк не знает таких слов. Вцепилась когтями — ногтями — в спину. Прижалась телом, пряча морду — лицо — на чужой груди. Дыхание судорожное, рваное, через всхлипы и то ли вой, то ли плач. А потом, когда чужие руки инстинктивно, нежели по желанию, смыкаются за моей спиной, я сипло выдыхаю и… смеюсь, запрокинув голову, касаясь кромкой передних зубов — не клыков — чужого подбородка. Нет ничего больнее, чем смех. Я смеюсь, тело бьёт крупная дрожь, взгляд наверняка шалый. Рыжий, отстранив меня, пытается что-то выяснить, пару раз резко встряхивает за плечи, а я безвольно качаю головой, кривя губы в усмешке. Наверное, так сходят с ума. Исчерпав терпение, он хлёстко бьёт меня по щеке. Голова мотнулась. На всхлипе безумный смех обрывается, скула горит огнём. Мазнув взглядом по бледному — ни кровинки! — лицу человека, я вдруг припадаю ухом к его груди. Надо же. Бьётся. Сердце. Как перепёлка, пойманная птица. И становится так тепло. И так просто. Вот он — ритм жизни. Вот он — смысл жизни. Вот он…