«Вперёд по канату»

Для любого безумца отмерен предел: Сделать все, что успел, но не всё, что хотел. А мосты сожжены, и обратной дороги не будет. Если вечно собрался по кругу идти — Незавидный удел — быть на шаг впереди. А на чьей стороне ныне правда? Пусть время рассудит!

***

Прижавшись спиной к тяжёлой двери столовой, Даггер зажмурился до рези в глазах, только бы не слышать глухих звуков падения, хруста костей, звона разбитой посуды. Зажимая ладонями уши, юноша не мог не поражаться выдержке Джокера. Он видел всё, что творил Отец. Он это видел и не кричал от ужаса. Чёртова преданность! Если бы Отец не сделал для них столько, если бы не эта проклятая, пропитавшая его насквозь благодарность! Даггер стискивал зубы до скрипа и молчал. Потому что просто не мог кричать. Не имел права. И уйти не мог. Максимум отойти от двери, ища опоры. Так и застыл лицом к стене, против воли вслушиваясь в «маленький цирк барона Кельвина». Джокер вышел из комнаты через полчаса. На лице так и застыла неживая, нечеловеческая улыбка, а глаза казались пустыми и стеклянными. На отглаженной белой рубашке багровело пятно крови, а руки судорожно сжимали жезл импресарио. Даггер знал, что кровь не его. И от этого становилось только хуже. Кто ещё недавно мог знать, что происходит за стенами поместья барона Кельвина?! Кто знал, что старик забавляется детскими смертями некоторых воспитанников? «Маленькая забава в уплату за то, что я дал им кров и пищу». И знали об этом только они двое. Джокер не мог нарушить клятву молчать, Даггер не смел заставить себя рассказать остальным. Каждый раз, когда он пытался заговорить об этом с Бист, горло словно сжимало ледяными тисками, а в голове звучало: «Ты же не хочешь разочаровать, Даггер?». И Даггер молчал, мысленно проклиная Отца, но всё-таки будучи ему благодарным. И спускаясь по винтовой лестнице вниз, поддерживая бледного до мелового оттенка Джокера за локоть, Даггер и не мог себе представить насколько всё хуже, чем он знал. Сколько ещё тайн этого поместья и его сумасшедшего хозяина скрыты от них. Он умер, если бы только узнал. Но об этом не знал никто. Джокер начинал понимать, что медленно, но верно сходит с ума. Его разрывало на две части — преданность и ужас от поступков Отца. Тому, что тот сделал, не было и не могло быть оправдания, но Кельвин всё же оставался… тем, кого они назвали отцом. Когда от них отвернулись все, барон Кельвин стал их единственной опорой в этом безумном мире. И до сих пор является. Это было не правильно — то, что тот творил… Но… — Что он сказал в конце, я не услышал? — сипло пробормотал Даггер, вцепляясь пальцами в рукав рубашки Джокера. Вопрос пришлось повторить трижды, пока он не услышал. Мазнув невидящим взглядом по другу, импресарио с трудом разомкнул губы и произнёс, толком не веря в то, что говорит: — Отец… Он хочет, чтобы я привёл сюда Вулф… Он хочет, чтобы я представил её… Даггер, он знает, готов клясться, что знает! Даггер вздрогнул. И в голову закралась подлая мысль — а если бы «представить» ему нужно было Бист… Судорожный вздох. Шантаж — дело тонкое и жестокое, а шантажировать любимыми людьми мог только последний подонок. — И ты… — Даггер хотел спросить, приведёт ли Джокер Вулф сюда или нарушит обещание, но слова застыли у него на языке. Потому что понял. Приведёт. Не может не привести. Прикажи отец убить Вулф, то Джокер бы не сделал этого. Слишком любил её. Слишком. Но не привести не может, эта «убедительная» просьба отца не дошла ещё той грани, за которой друг дойдёт до того, чтобы выбрать то, что дороже. Даггер тяжело выдохнул, срывая поспешным движением с крючка куртку и накидывая её на плечи. Поздняя осень в этом году выдалась холодной и промозглой, да в добавок почему-то ныла нога на стыке с протезом. А Док так радовался, что подобрал наконец идеальный материал, так надеялся, что новый протез будет крепче и удобнее старого. На керамику не похоже, хотя Док и утверждал обратное. Знать бы ещё, из чего протез? Ну так… праздное любопытство…

***

Мы ничего им не должны, Солдат воспитан для войны, Не станет нас — и мир не обеднел! Мы не стремимся умереть, Но мы привыкли к слову «смерть»… Страшнее оказаться не у дел.

***

Я легко коснулась парадной двери, восторженно скользнув кончиками пальцев по резным узорам. Мне не было до конца понятно, зачем барону Кельвину знакомиться со мной, но Джокер сказал и я поехала с ним. Я всё чаще замечала за собой, что не могу ему отказать. Да и в подобной мелочи противиться было бы просто глупо. Я улыбнулась своим мыслям, оправляя юбку сценического костюма и проходя в холл поместья. Интересно, почему нельзя было надеть обычную одежду? Отговорка про то, что так красивее, казалась мне неубедительной причиной прибывать в платье. Хотя, может в аристократии так принято и в этом мире? Ну, что женщине неприлично носить брюки. — Красиво ту… тут… Я подавилась собственными словами, вскинув голову к потолку. На шнурах то тут, то там свисали полностью, или частично разобранные шарнирные куклы, сделанные под детей… В натуральную величину и с такой достоверностью, что в неверном свете свечей они казались живыми. — Джокер, скажи, что это только куклы! — задушенно попросила я, так и замерев с плащом в руках. Импресарио аккуратно вытянул верхнюю одежду из моих сжатых пальцев и повесил её на крюк в стене. — Это только куклы, — кивнул он. И почему мне почудилось, что ударение было на первом слове фразы? Ну не важно. Джокер жестом указал вверх по лестнице и я поднялась вверх, выстукивая каблучками простой ритм шагов. Толкнув дверь в столовую, Джокер пропустил меня вперёд и произнёс, повысив голос: — Отец! Мы прибыли. Двери на противоположной стороне зала отворились и в столовую въехал на инвалидной коляске мужчина лет пятидесяти, казалось, из-за перенесённых операций не способный идти самостоятельно. Его лицо было наполовину скрыто под бинтами, но нижняя часть лица была открыта. Он широко улыбался, приветствуя, но мой взгляд зацепился за тех двоих, кто вёз коляску. Девочка и мальчик в белых вычурных одеждах. Оба русоволосые с полуприкрытыми глазами. Безучастные. Ледяные даже на вид. Я невольно подалась назад, уткнувшись спиной в Джокера. Он обнял меня рукой за талию, давая опору. Мне нужно было время, чтобы осознать то, что я увидела. — Вулф, дорогая моя девочка, ты так же прекрасна, как я думал! — слова резанули по ушам, словно не были комплиментом и в сотой доли. Я что-то проговорила про радость знакомства, барону этого оказалось достаточно. Он говорил что-то ещё, улыбался, а я смотрела на детей, не слыша фраз. И в голове что-то сигнализировало мне. Слово в два слога, такое короткое. О-пий. О-пий. Опий, это был опий. Я медленно втянула воздух через нос, разбирая тонкий запах на частицы. Пахло, как то проклятое лекарство. Опий. — Вулф, — обратился вновь ко мне мужчина, указав в сторону импровизированной сцены, расположенной по левой стороне зала. — Встань туда, пожалуйста! Джокер выпустил меня из объятий, легонько подтолкнув в спину. Я недоумённо пожала плечами, проследовав туда, куда восторженно указывал мужчина. Встав на место, я повернулась к «аудитории», неуверенно улыбнувшись. Всё казалось странным и нелепым. — Да-да, прекрасно! Распусти волосы, — торопливо приказал Кельвин. Я замялась, но увидев молчаливый кивок Джокера, осторожно вытянула из причёски заколку, позволив волосам тёмно-рыжей волной рассыпаться по плечам. Подойдя к обеденному столу, я положила на него заколку и под пристальным взглядом барона Кельвина вернулась на своё место. — Теперь идеально, — отчески улыбнулся мужчина, а я остро почувствовала фальшь в его голосе. Может всё было идеально, только происходящее мне очень не нравилось. И Джокер что-то побледнел… — Вулф, ты, наверное, не знаешь, зачем я позвал тебя сюда? Что-то мне не хорошо от этих слов мужчины. Как в каком-то ужастике: «Вы не знаете, зачем я вас всех тут собрал, в этом лифте, висящем над пропастью?». Впрочем, вопрос был явно риторический, так как, выдержав театральную паузу, барон продолжил: — Когда-нибудь скоро кроме меня будет ещё один юный гость в этом поместье, я жду этого, это обязательно случится! И по-детски восторженный голос вдруг без перехода стал жёстким и холодным. — Воспринимай это, как репетицию того дня. Джокер, ты знаешь, что я хочу. — Н… Но… — я впервые вижу его таким испуганным со дня первого столкновения с полицией в Лондоне. И ничем не могу помочь именно сейчас, так как попросту не знаю причины. Стою, смотрю, а что ещё делать? От этого становится так мерзко на душе. — Делай, что говорят! — злоба и ненависть искажают черты лица мужчины, вытащившего из кармана револьвер и положив его на колени, обманчиво легко сжимая приклад. Я закрыла глаза. «Отец». Ага, как же. — Вулф! Открой глаза! Во что меня втянули?! Я медлю с исполнением приказа, а голову лезут нелепые мысли. Когда был изобретён револьвер? Кем? А в этом мире так же? Второй окрик. Я открываю глаза одновременно с фразой Джокера. — Да… сэр. Он сдался. Где-то внутри серая волчица рвёт мою душу когтями, испуганно воет, переходя на злой и отчаянный рык. Я знаю, что в такие моменты радужка глаз принимает прозрачно-жёлтый цвет. Я знаю, что уже давно наполовину души зверь. Я знаю. И принимаю это. Мы переглянулись с Джокером, занявшим место на правом краю сцены. И сколько боли было в его взгляде. Я торопливо смотрю в другую точку зала. Не выть, не плакать, ну же! А всё равно тянет смотреть на импресарио, словно магнитом. Он через силу улыбается, словно выбрав уже маску, но меня-то не обманешь, пусть так и хочется. Мастерски прокрутив жезл в руке, он указал им в сторону поднимающегося занавеса. Изящно поклонившись, с той же застывшей улыбкой произнёс давно заученные слова. Я слышала их не раз перед началом выступления в цирке, но насколько они звучали неуместно и неискренне под сводами этого зала! — Начнём же шоу! Сегодня я стану вашим проводником в мир веселья! И даже не оборачиваясь к вышедшим детям, я поняла, что что-то пошло не так, как я могла думать, могла себе представлять. Плохо? Всё было гораздо хуже. Боковым зрением я не заметила среди десятилетних девочек и мальчиков, одетых в цирковые костюмы и одинаковые маски, ни одного живого проявления эмоций. Дети не могут быть настолько вышколены, да и не были они циркачами. Я скользнула взглядом по русоволосым детям рядом с бароном. По их пустым глазам. Опий. Я не сомневалась. — Открывает программу девочка-канатоходец! Не смотреть. Не смотреть. И всё равно взгляд против воли прикован к маленькому ребёнку, шагающему с деревянной платформы на тонкий шнур. — Она работает без страховки, так что смотрите внимательно! — голос Джокера надтреснут, а зрачки расширенны до предела, рука судорожно сжимает жезл. Девочка делает шаг. С моих губ срывается вой, лицо дрогнуло, словно нервный тик. — Улыбайся, Вулф! — смеётся барон Кельвин, аплодируя. — Ты же так красива, улыбайся! Раздался щелчок затвора револьвера. Я поняла. Он убьёт меня, если я проявлю хоть каплю эмоций, не предписанных сценарием. Сердце бьётся глухо, а в ушах нарастает шум. Идет охота на волков, идет охота! На серых хищников — матерых и щенков. Я улыбаюсь до боли в скулах. Даже когда девочка оступается, одурманенная опием, и рухает на пол. Даже когда раздаётся хлюпанье крови и мои туфли забрызгала алая жидкость. Я судорожно вздыхаю, но улыбаюсь. И эта улыбка, словно примёрзшая к дрожащим губам, служит поводом очередного всплеска хохота барона Кельвина. Двое мальчиков выкатили на сцену клетку со львом. Труп ребёнка утащили другие дети за руки. Кровавый след прочертил линию по полу. Хочется заорать от ужаса. Но я не могу. — Теперь укротитель животных! — Джокер похож на сумасшедшего. Почему, почему он этого не остановит?! Ребёнок в маске даже не поднимет хлыст. Я ловлю себя на том, что рука тянется к ножнам на бедре. Почему это не остановлю я?! Рвать, выть, вцепиться волчьими клыками в глотку мужчины! Разорвать! Разорвать! Разорвать! — Вступает в схватку со свирепым львом и… Хрусть. Душу жжёт огненным клеймом, словно тонкими нитями пламени обвили сердце и волчий вой рвётся из груди, застывая на губах, так и не став звуком. «Он спас нам жизни…» Убить, убить, убить! «Конечно, мы согласились…» Разорвать, разорвать, разорвать! «А по сути сменили одну разновидность ада на другую». Пальцы мазнули по рукоятке ножа и безвольно разжались, оставив оружие в ножнах. Витраж внутри дрогнул и начал рассыпаться. Волчица внутри смотрела на мир сквозь провалы моих зрачков. …волчата… — Дальше! — вожака всего трясёт. А я… А хозяйка? Мы? Закусываем губу, чтобы не закричать. По подбородку каплями стекает вязкая горячая кровь. Мы улыбаемся, наша душа, наш человечье-волчий симбионт рвётся на куски. Мы можем перекинуться, силы волколака хватит, чтобы всадить нож в дерево на пол лезвия. Мы можем перевоплотиться, скорости волколака хватит, чтобы броситься через нож. Мы можем убить нашего мучителя, этого старика, имеющего невероятную власть над нашим любимым, над нашим вожаком. Мы можем. Но мы не сделаем. — Вулф, отойди… — Джокер шепчет, почти не шевеля губами. Бледнее смерти. Протягивает руку вперёд, неуверенно, будто мы можем не принять её. Он понимает нас. Мы понимаем его. Волчица скулит, подталкивая хозяйку шагнуть к вожаку. Потому, что его приказы не обсуждаются. Мы шагаем вперёд, встаём рядом. На сцене метатели кинжалов. Мы улыбаемся. Мы смотрим колючими волчьими глазами и улыбаемся. Колким бывает и стекло. Глаза — зеркало души. Наше зеркало и наше отражение в нём брызнуло осколками. Склеить зеркало можно, скрупулёзно подбирая фрагменты. Только отражение уже не будет прежним, а стекло — хрустально-чистым. Никогда. Мне больно, ей — больнее. Меж нами нет особой грани, я — она, она — я. Она — волк, я — волк, она — человек, я — тоже. Но я суть волчья более её, у меня на шкуре запеклись кровью шрамы от приказов вожака, которые я пыталась нарушить. Он не знает, он не хотел, но приказ вожака для нас всё. Такова природа. Я могу уйти в подсознание и хозяйке станет чуть легче. И я ухожу. Волчья часть уходит вглубь разума. Действительно, ощущая душевную боль лишь за одного, чуть легче. Но когда нож втыкается в ногу девочки, а та, подверженная опию, даже не кричит, кричать хочется мне. До содранной глотки. Я проклинаю себя за то, что не могу это остановить. И даже не понимаю — почему, собственно, не могу?! Наши ноги и челюсти быстры. Почему же — вожак, дай ответ — Мы затравленно мчимся на выстрел И не пробуем через запрет? Волк не должен, не может иначе! Вот кончается время мое. Тот, которому я предназначен, Улыбнулся и поднял ружье. Старик смеётся, хохочет, хлопая в ладоши. Наши взгляды с Джокером пересекаются. Мне бы его выдержку… Как только я закричу — Кельвин застрелит меня. В полубезумных глазах импресарио мелькает решимость. С громким звоном жезл падает на пол. Меня притягивают за локоть, запускают пальцы в спутанные волосы. Уже отвечая на жаркий, торопливый поцелуй, я понимаю, что больнее сердцу уже не будет. Больнее некуда. Прижавшись к нему, я отвечаю на поцелуй, сведёнными судорогой пальцами вцепившись в плечи Джокера. «Только не кричи. Он застрелит тебя, если закричишь». С губ срываются полузадушенные всхлипы, но я не кричу. От ужаса, от боли, от ненависти к самой себе и к проклятому барону. А Кельвин смеётся, смеётся, смотря на нас. Картинно аплодирует, довольно улыбаясь. — Приручил таки, шельма! Ахахах! Приручил! И это безумие наконец прекращается. Нас отпускают. Даже живыми. Немного не в своём уме, но живыми. А детей — нет. Я опираюсь на локоть Джокера, смотря пустыми глазами перед собой. И всё вижу ту сцену, вижу, вижу. Когда парадные двери закрываются за нашими спинами, я теряю равновесие, оседая на землю. Уже можно кричать, можно плакать. Но я больше никогда не смогу этого делать. Смотря широко распахнутыми глазами на свои дрожащие руки, я задним умом понимаю, что сколько бы мне не осталось жить на этом свете, я никогда не буду плакать. Никогда не буду кричать от боли. Никогда не скажу, что собачья преданность — не худшее из зол. Но эта преданность останется. Навсегда.

***

Оставаться последним, достойный финал, Это горечь победы, пустой трагифарс. Ты беспомощно верил, а вовсе не знал: Добрый Бог все же есть, и он смотрит на нас! Я закрываю сезон охоты, Сцена пустая, прожектор потушен, Над головою колеблются своды, Выйдите вон и не лезьте мне в душу… Ты так долго смотрел из пустого стекла, Ты так остро и нагло оттачивал взгляд, Ты казалось забыл, то что ты — это я, Мой парадный герой, мой парадный наряд! И беспомощный взгляд упирается в пол, И гитара летит из ослабленных рук, И под рухнувшим сводом мы сдохнем вдвоем, Я шагаю с тобой в заколдованный круг! Да, ты умеешь теперь ненавидеть, Что ж, расстреляйте меня за это… Нет, не сумеете, карта бита, Все-таки мало в миру поэтов.