На полупальцах

No remorse close Now because you're Breathing slowly. I want you to hold me. © Hollywood Undead — Mother Murder

      У Мерлина за плечами сотни чужих смертей и одна собственная. Собственная смерть жжется, колется судорожными воспоминания о крови, заполняющей легкие, выливающейся из глотки; о забытье, липком, мрачном; о хаотическом возвращении к жизни, сводящем с ума внезапно ярким светом, громкими звуками, насыщенными запахами. Он слишком хорошо помнит пережитый ужас, чтобы бросить ее одну. А бросить иногда хочется.       Она светлая и невинная. Ему кажется, что он может ослепнуть, если будет долго смотреть. Ему кажется, что она потускнеет рядом с ним, выцветет, размажется серым цветом, из которого он состоит если не полностью, то точно наполовину. Он хочет все бросить, избавить ее от своего гнилостного влияния, погубившего многих, в том числе и его сына. Но когда она бежит к нему, пританцовывая, когда она смотрит так пристально-доверчиво, снизу-вверх, он не может сделать ни шага ни в какую сторону, кроме по направлению к ней.       Фелисити к нему тянется, ластится, обвивает руками при встрече, что-то рассказывая быстро, много, лишь бы ему было интересно, лишь бы он никогда не уходил. Фелисити запирает все плохие воспоминания в темном углу своей памяти, в маленьком ящичке, который никогда не хочет доставать. Ей более чем достаточно называть его «Малкольмом», тягуче пропевая гласные.       У Малкольма с Фелисити одна тайна на двоих, о которой они не станут говорить Оливеру. Фелисити — потому что не помнит двух тел, вокруг которых кружилась и пела. Малкольм — потому что не хочет превращать ее в подопытную зверюшку для экспериментов психиатров. Малкольм просто старается держаться к ней ближе, тренируя с большим усердием, следя в сотни раз пристальнее. Фелисити, даже если понимает причины его зашкаливающей близости, не подает вида, лишь танцуя еще больше уже под вполне осязаемую музыку, вырывающуюся мычащей мелодией из ее уст.       Мерлин возвращает ее в Логово, смывает чужую кровь с лица, рук и стоп, заставляет переодеться до возвращения остальных. Оливер застает их за вполне обычным занятием: Фелисити, мечтательно закрыв глаза и откинувшись на спинке кресла, что-то рассказывает внимательно слушающему ее Малкольму.       На следующий день Малкольм дарит ей темно-алый шарф, который Фелисити с криками восторга наматывает вокруг шеи, предварительно сняв изумрудный, подарок Оливера.       Она пропадает снова, и снова, и снова. Мерлину удается скрывать это от остальных где-то две недели. Мерлин просто уходит вслед за Фелисити, оберегает, наслаждается точно выверенными движениями, несущими смерть, а после просто стоит и с улыбкой смотрит на ее изящную фигурку, кружащуюся, забывающую обо всем. Фелисити всегда замечает его, даже если он пытается спрятаться. Она чувствует его, подходит, пачкая костюм кровавыми отпечатками ладошек, обнимает, рисует пальцами круги на щеках, мимолетно касаясь губами губ. Она каждый раз повторяет, что хотела стать балериной. Он каждый раз повторяет, что балерина из нее получилась бы превосходная.       Оливер замечает неладное, обнаружив кровь на костюме Мерлина. Он щурит глаза, пристально смотрит в лицо мужчины, но совершенно ничего не может на нем прочитать. Мерлин хорошо скрывает свои эмоции. Оливер объявляет молчаливую войну и начинает за ним следить. Малкольм чувствует слежку, но не может долго удерживать Фелисити от ее ночных похождений.       Оливер не может пошевелиться от нахлынувшего ужаса, когда видит Фелисити, перепачканную в чужой крови, с мечтательной улыбкой и едва заметно шевелящимися губами. Она держит какого-то парня за шею, по которой проводит черной стрелой. Ее ноги, как всегда босые, заливает кровь, жертва, дергаясь, падает на асфальт, а Фелисити лишь растерянно смотрит на него, словно видит впервые. Слегка пожимает плечами, встает на носочки и кружится. Он делает шаг вперед, и она резко останавливается, словно слышит. Улыбается, подбегает к нему и радостно произносит:       – Оливер!       Он не понимает ничего. Ему страшно даже подумать, что это она убивает людей ночами, а после ведет себе как ни в чем ни бывало, словно забывая обо всем. Она убирает волосы с лица, оставляя кровавые полосы своего прикосновения на лбу. Оливер сглатывает, хочет что-то сказать, но она перебивает столь неожиданным, сколь предсказуемым вопросом:       – Оливер, а Малкольм с тобой?       – Нет, его со мной нет, — он старается говорить как можно мягче. — А зачем он тебе?       – Малкольм обычно встречает меня и провожает в Логово, а сейчас куда-то запропастился, — она обиженно надувает губки. Оливер анализирует полученную информацию. Оливер решает оторвать Мерлину голову за то, что умолчал о ночных похождениях Фелисити.       – Давай я провожу тебя, — предлагает Оливер и протягивает девушке руку. Она смотрит на него с подозрением, закусывает нижнюю губу и тихонько шепчет:       – Но я хотела дождаться Малкольма, он ведь придет, он ведь не бросит меня здесь одну.       В этих ее словах слышится упрек. Оливер улыбается так широко и так естественно, как только умеет. Оливеру приходится идти на сговор со своей совестью, чтобы произнести:       – Наверняка, Малкольм ждет тебя в Логове и волнуется, почему ты еще не вернулась. Но мы ведь не хотим заставлять его ждать?       Уловка срабатывает. Фелисити приободряется, распускается, словно цветок, берет его за руку и тянет за собой. Ее пальцы скользкие от крови — не ухватить, но он хватается, держится, боясь отпустить.       – Пойдем, Оливер. Малкольм ведь волнуется.       Каждое упоминание Мерлина из ее уст проходится каленым железом по его нервам и самолюбию.       Мерлин в Логове. Меряет нервными шагами пространство, сжав руки в кулаки. У него беспокойный взгляд, мечущийся от настольных часов до входной двери. Он в костюме Черного Лучника, натянутый, как стрела, вот-вот вылетит, стоит лишь натянуть еще туже и отпустить. Он резко выдыхает и глубоко вдыхает, когда видит ее, словно и не дышал в ее отсутствие. Несколькими широкими шагами преодолевает расстояние между ними, подхватывает за талию и прижимает к себе, кружа.       – Малкольм! Ты здесь! Оливер был прав. Он сказал, что ты ждешь меня здесь и волнуешься. Ты волновался, Малкольм?       – Конечно же волновался, — он зарывается лицом в светлые волосы, пахнущие кровью, смертью и солнцем. Он чувствует прикосновение холодных губ к шее: невесомое, легкое, от которого по телу пробегает дрожь. Он одергивает себя. Он отстраняется, избегая взгляда Оливера.       – Тебе стоит пойти умыться, вон какая грязная, — Мерлин проводит большим пальцем по ее щеке, стирая кровь. Фелисити охает, трет лицо руками и убегает в ванную. Оливер подходит к Малкольму, по пути занося кулак. Мерлин даже не пытается уклониться. Удар приходится прямо по носу. Раздается неприятный хруст, а Оливер и не думает останавливаться, следующим ударом поражая правую скулу, отчего голова неприятно дергается, в ушах слабо звенит. Оливер разговаривает кулаками. Мерлин молчит бездействием.       – Какого черта, — удар в левую скулу, – ты, — удар в солнечное сплетение, — молчал, — удар под дых, – о, — удар снизу в подбородок, — ее состоянии, — контрольный ногой.       Оливер тяжело дышит, уперев руки в колени. Мерлин сплевывает кровь, языком проверяя целостность зубов. После хрипло смеется и улыбается, зажимая нос пальцами, вправляя его.       – Просто ты же теперь будешь думать, как исправить ее. Словно твоя любимая игрушка поломалась, и теперь ей просто необходим ремонт. Ты ведь не сможешь принять ее новую, ты ведь будешь мечтать сделать из нее прежнюю Фелисити. Но прежняя Фелисити мертва. А новую исправить ты не сможешь. Я не говорил тебе потому, что не хотел отдавать ее на растерзание твоим жалким потугам исправить то, что в починке не нуждается, — Малкольм подходит к нему впритык и не может удержаться от последнего комментария, наполненного сарказмом и чувством собственном превосходства. – Или, быть может, все дело в том, что новая Фелисити больше благосклонна ко мне, чем к тебе?       У Оливера темнеет лицо. Он опрокидывает Мерлина на пол, нависает над ним и начинает наносить бесчисленные удары, пропитанные ненавистью, ревностью и болью. Малкольм давится своей кровью, но улыбается, продолжая быть безучастной жертвой чужой ярости. Оливера останавливают прикосновение стали к шее и чужой тяжелый взгляд, сверлящий дыру в затылке. Клинок скользит по кадыку, поднимается выше, заставляя его подняться вслед за ним.       - Убери. От. Него. Свои. Руки.       Голос Фелисити глух и незнаком. Она чуть вдавливает меч Рас Аль Гула в его кожу, обходит его сбоку, предстает перед его лицом: собранная, сконцентрированная, беспощадная. Она склоняет голову на бок и, не отрывая взгляда, следит за тем, как капли крови скользят по клинку и капают на пол. Оливер боится пошевелиться. Оливер не знаком с этой Фелисити, уверенно держащей клинок. Оливер незнаком с этой Фелисити, что почти размыкает губы и шепчет: «Я тебя ненавижу». Оливер падает в бездну ее глаз, наполненных холодной решимости продвинуть клинок дальше, загнать глубже в его тело. Он сомневается в том, решится ли она пойти дальше. Он не сомневается в том, что не сможет пошевелиться. Узнать ответ на этот вопрос не дает Мерлин, который с тихим хрипом перекатывается на бок, упирается ладонью в пол, пытаясь встать, но поперхнувшись собственной кровью. Она резко оборачивается. Клинок выпадает из ее рук. Она бросается на помощь Малкольму, а Оливер, ощущая странную опустошенность, вылетает из Логова, хлопнув дверью. Фелисити не замечает его ухода.       Фелисити помогает Мерлину добраться до диванчика в уголке, бережно укладывает, подложив под голову подушку, срывает с шеи шарф и прикладывает тонкий шифон к его носу. Ткань немедленно пропитывается кровью: алые расползающиеся пятна на темно-синем кажутся черными. Когда она целенаправленно идет за аптечкой и перевязочным материалом, то похожа на себя прежнюю больше, чем за все прошедшие дни. Малкольм тяжело дышит через рот, носом дышать ему трудно.       У Фелисити приятно прохладные пальцы, которые нервно подрагивают, невесомо, подушечками, касаясь разбитой губы. У Фелисити мягкие прикосновения, бережные, нежные. Она дует на его раны, когда обрабатывает их антисептиком. Она тихо замечает, что надо бы показаться врачу. Он лишь тихонько хмыкает, тут же расплачиваясь за ухмылку болью в ребрах, наверное, пара трещин. Малкольму наплевать на свои ранения, он привык к боли. Малкольму не наплевать на тревогу в ее глазах, на дрожь рук, когда она заклеивает разбитый нос пластырем, наплевав на его вялые «Не стоит».       Фелисити замечает его подчеркнуто аккуратные попытки подняться повыше. Фелисити видела раненых мужчин слишком много раз, чтобы не понять, что все дело в ребрах. Она, невзирая на все протесты, начинает расстегивать пуговицы на его рубашке. Малкольм забывает, как дышать, замирает, чувствуя электрические заряды в тех местах, где ее пальцы касаются оголенной кожи. Она мягко касается ребер, гладит их пальцами, а он лишь сжимается под ее прикосновениями, неотрывно смотря на нее. Фелисити помогает ему снять рубашку, обматывает эластичными бинтами с завидным профессионализмом. Закончив, она садится на пол рядом с диваном, хватается за его руку, словно боясь, что он может уйти, опускает на нее голову.       – Малкольм, — она снова новая, немного беспечная и похожая на котенка. — Почему ты меня не встретил, Малкольм? Ты ведь всегда меня встречаешь…       – Прости, солнышко, у меня не получилось, — ему правда жаль, что он не нашел ее раньше Оливера. Ему жаль, потому что теперь Оливер может начать пытаться вылечить ее. Мерлин не хочет этого. Для Мерлина она идеальна и такой. Он с трудом поднимает руку и гладит ее по голове, привычно начиная мурлыкать колыбельную.       – Это потому, что ты поранился? Малкольм, у тебя везде кровь! — Она вскакивает на ноги, склоняется к нему, озабоченно смотрит, словно только сейчас заметила многочисленные следы избиения. — Тебе больно, Малкольм? Сильно больно?       – Не тогда, когда ты рядом, милая. Успокойся, все в порядке.       – Малкольм, — у нее дрожит голос от мгновенно навернувшихся слез. — Прости, Малкольм, я обиделась на тебя за то, что ты не пришел, но тебе сейчас больно, тебя ведь избили, да? Из-за меня, да?       – Все в порядке, Фелисити, все в порядке, — он тихо шепчет, вытирая слезы с ее щек, гладя кожу. Она трется об его ладонь. Она обводит пальцем шрам на плече, словно пытается запомнить его кожей, а потом резко склоняется и целует, опаляя дыханием, очерчивая языком контуры. Она смотрит на его реакцию, улыбается. Мерлин думает, что сейчас она больше похожа на ту Фелисити, убивающую людей в подворотне, нежели на Фелисити, танцующую босиком на крыше. Мерлин думает, что все это ужасно неправильно, пошло и исковеркано, когда она лижет его шею, прокладывая влажную дорожку к уху, чтобы обхватить мочку губами, тихонько вбирая ее в себя. Она нависает над ним, боится прижаться и причинить боль, но ему слишком много расстояния между ними. Он кладет руку ей на спину, слегка давит вниз, вынуждая лечь на него. Фелисити дарит ему обеспокоенный взгляд, но все же подчиняется. Малкольму становится еще тяжелее дышать, но это и не нужно, когда она прижимается к его шее носом, когда она касается языком губ, проверяя их вкус, облизываясь, прижимаясь в долгом поцелуе, которого оказывается слишком мало, когда она разрывает его, чтобы скинуть бретели платья со своих плеч.       Малкольм приподнимается, занимает положение полусидя. Он наклоняется к ее шее, целует, обводит языком выступающие ключицы, пока проворные руки забираются под подол ее платья, гладят бедра, сжимают их, пока язык исследует яремную впадину. Она вцепляется в его плечи, вжимается в кожу ноготками, сжимает его бедра ногами и трется об него, прижимается, часто-часто дышит, закрыв глаза и подняв лицо кверху. Она выскальзывает из своего платья, когда он захватывает его и тянет наверх. Платье летит куда-то на пол, оседая на нем кремовым облаком с кровавыми разводами.       У нее осталась кровь в волосах и за ухом. У нее кровь забилась под ногти, которыми она царапает его спину, грудь, игриво, страстно, ласково. Ей не терпится, не можется. Пальцы скользят к ремню брюк, губы не отрываются, они дышат друг другом, тонут, задыхаются. Одним движением стягивает с него штаны вместе с боксерами, ткань скользит по приподнятым для ее удобства бедрам, еще больше возбуждая. Она резкая и порывистая сейчас. Резко впускает его в себя, словно больше не могла сидеть. Порывисто приподнимается на коленях, застывая наверху, чтобы опуститься вниз и задержаться. Он поддерживает ее за талию, сжимая кажущуюся прозрачной при тусклом освещении кожу. Он выгибается ей навстречу, когда она в очередной раз застывает наверху, пытается догнать, но она впереди. Она словно убегает от него, но тянет за собой, как тянет танцевать, подпрыгивая на полупальцах от нетерпения.       Малкольму наплевать на боль в груди, когда он наклоняется вперед, хватает упругое навершие губами, вызывая вздох удивленного наслаждения, сорвавшегося с ее уст. Он продолжает удерживать сосок ртом, гладить языком, пока она продолжает дразнить его попытками побега. У нее стройное точеное тело. Он заметил это давно, но убедился лишь сейчас, держа ее в своих руках, любуясь ею. Он думает, что не заслужил все этого. Он думает, что она слишком восхитительна, чтобы играть в благородство и отказываться. В любом случае, благородство никогда не было его отличительной чертой.       Когда она замирает на вершине своего движения в последний раз, наслаждаясь его протянутым стоном и судорогами экстаза, то ей начинает казаться, что она совершенно не хочет становиться прежней, она просто хочет остаться рядом с ним.       Он закутывает ее в плед, потому что она отказывается уходить домой и оставлять его одного. Она греет свои вечно ледяные ступни между его ног, лежа у стенки за его спиной, прижимаясь к нему всем телом, повторяя его позу. Она дышит ему в затылок, что-то бормочет во сне, а он просто лежит без сна и наслаждается ее теплым размеренным дыханием и глухими ударами сердца о ребра, отдающие равномерными «тук-тук-тук» в его голове.       У Мерлина за плечами сотни чужих смертей, одна собственная и бесценная жизнь белокурого ангела с чужой кровью в волосах и за ухом.