На полупальцах

Drag me into the night, 'Cause it's the one thing you keep. © Hollywood Undead — Mother Murder

      Малкольм Мерлин не думает о престижности района, когда через подставных лиц покупает потрепанный лофт рядом со злополучным Глэйдс. У лофта дурная репутация и длинный шлейф мрачных историй, тянущийся следом, как и у самого Мерлина. Риелтор был счастлив сбагрить проклятое помещение хоть за пару сотен, лишь бы больше не пришлось рассказывать о массовом самоубийстве членов какой-то захудалой сатанистской секты; наркопритоне с захлебывающимися своей кровью и испражнениями наркоманами, сидящими друг на друге; уличной банде, порезанной прямо в ванной, где в стыках между плитками до сих пор можно разглядеть засохшую кровь, если иметь хорошее зрение и изобретательное воображение. Мерлина не пугают чужие смерти. Мерлин и так потерял слишком много даже для двух своих жизней.       Он любит смотреть из окна на руины чужих жизней, доказывающих его состоятельность в качестве массового убийцы. Это знание не приносит ничего, кроме горечи, перманентно отдающей на кончике языка.       У него ничего нет, кроме этой горечи, сиротливо стоящего в центре комнаты дивана с цветастым пледом — подарком Фелисити, кухни с дорогой кофеваркой (единственное, чего жалко, если украдут) и белокурого ангела, которая с каждым днем все больше не его ангел, все больше чужой демон. Он может поклясться, что чувствует, как она хватается за него склизкими от крови пальцами. Пальцы скользят, соскальзывают, не имея возможности уцепиться, и она падает, падает, падает бесконечно в его кошмарах куда-то вниз, в темноту вместе со своими безумными глазами, пышными платьями и невозможно длинными и яркими шарфиками. Он словно не способен удержать. Он словно не хочет этого делать.       У него сейчас есть лишь одиночество и немного самодовольное ощущение, что Оливеру сейчас намного хуже. Мерлин всегда был готов внутренне к ее падению. Мерлин всегда был готов терять близких с тех пор, как потерял человечность. Оливер жил слабой надеждой, что все станет как прежде. Оливер оказался беспомощен наедине с мыслью о смерти сестры.       В дверь барабанят так, словно хотят снести, словно не жаль рук, словно от этого зависит жизнь. Он чувствует ее, даже когда их разделяют несколько метров пустого жилища и с десяток сантиметров армированной стали (Мерлин все же слегка помешан на безопасности). Она влетает в его объятия с разбегу, дрожа, прижимаясь всем своим худым телом, пряча лицо в районе подмышки. У нее платье промокшее, грязное, облепившее стан с болезненно выделяющимися ребрами, тазовыми косточками и торчащими лопатками-крыльями. Мерлин почему-то лишь сейчас замечает, насколько она худа. Даже кажется, словно просвечивает в тусклом отсвете уличных фонарей и всполохов молнии за окном. Мерлин почему-то лишь сейчас замечает, насколько она бледна и напугана. Она поднимает лицо с дрожащими губами и бегающим взором. Он запирает дверь, а она продолжает цепляться за него.       – Малкольм, — голос дрожит от слез, что смешались с дождевыми каплями на щеках. Темно-алый шарфик больше не воздушный, не следует, летя, за каждым ее движением. Он просто висит на шее, обвивая ее кровавой раной, стекающей на грудь. Мерлину кажется это жестокой иронией.       – Малкольм, пожалуйста, Малкольм, они… — Фелисити испуганно озирается, заслышав раскаты грома, снова жмется к нему, а он не может противостоять. Обхватывает голые плечи, зацеловывая мокрую макушку. У нее безумно холодное лицо, что чувствуется даже через ткань футболки.       – Фелисити, что произошло? — Мерлин понимает, что все дело явно не в грозе или очередном шарфике, улетевшем в небо. Мерлин понимает, что она опять босиком, что ее стопы кровоточат. Кровь тонкими струйками течет по паркету, смешанная с водой и грязью.       – Они хотят отдать меня в больницу. Я не хочу в больницу, Малкольм. Я боюсь больниц, Малкольм. Я боюсь, Малкольм. Боюсь, — она повторяет одно и то же, спешно глотая окончания, то истерически повышая тон, то панически понижая, пока он с легкостью поднимает ее на руки и несет в ванную. Мерлин думает, что ее тело создано для его рук. Мерлин думает, что если она простынет, то собственноручно оторвет Оливеру голову.       – Кто они, милая? — Мерлин пытается отвлечь ее разговорами, пока аккуратно разматывает шарф, предварительно завесив зеркало полотенцем. На всякий случай. Мерлин пытается отвлечь ее колыбельной, которую мурлычет между поцелуями, пока бережно снимает платье. Под платьем она дрожащая с посиневшей кожей, как ему кажется.       – Оливер и Диггл, — Фелисити словно делится страшной тайной, шепчет заговорщически на ухо, щекоча морозным дыханием и вызывая дрожь прикосновением ледяных губ. — Но я ведь здорова, Малкольм! У меня только немного болят ноги, но я потерплю! Честно-честно! Я буду терпеть, Малкольм! Только не отдавай меня в больницу! Я не хочу в больницу!       Фелисити цепляется за его плечи, когда он опускает ее в ванную, наполненную горячей водой. Фелисити смотрит пристально, не моргая, шепча его имя, словно ища поддержки. Мерлин опускается на колени перед ванной, отдирает пальцы от плеч, сжимает их в своих руках и начинает тереть между ладонями, согревая, целуя. Мерлин знает, что он просто не выдержит этого напора из своего имени, слетающего с ее уст, из взгляда, выворачивающего внутри все наизнанку.       – Тише, глупенькая моя, тише, — он гладит ее по волосам, мягко давит на голову, заставляя погрузить подрагивающие плечи в воду. — Тебе наверняка показалось. Оливер наверняка не это имел в виду.       – Я подслушала их разговор, Малкольм. Я не настолько глупая, чтобы что-то перепутать! — Фелисити на мгновение обижается, а после в бесчисленный раз сжимает его руку, словно это ее последняя надежда и опора. — Ты же не отдашь меня им, Малкольм? Ты же не позволишь им отдать меня в больницу, Малкольм? Малкольм?       Мерлин молчит и гладит ее по голове. У Мерлина в голове слишком четко предстает картина, в которой он давит на ее голову, заставляя уйти под воду. Она трепыхается, барахтается, царапает его ногтями, но он лишь мурлычет все громче, извиняясь, успокаивая. Она затихает под его натиском струйкой пузырьков. Малкольм может поклясться, что под толщей воды она будет выглядеть безмятежно прекрасным ангелом без череды трупов, окрашивающих крылья в алый. Малкольм может поклясться, что идея убить ее кажется спасением и освобождением — для нее, последним убийством — для него, не считая последующей его смерти.       – Малкольм? — Фелисити ждет ответа на свой чрезвычайно волнующий ее вопрос, тем самым отвлекая его от наваждения, которое он сбрасывает рывком головы и ласковой улыбкой.       – Я не позволю им отдать тебя в больницу, Фелисити, — он гладит ее по щеке, мурлычет, ласково гладит плечи, массирует шею. Она млеет, согревается и, кажется, потихоньку забывает о причине своего визита сюда, веря в то, что просто пришла к своему Малкольму.       Он вытирает ее полотенцем до красных следов на бледной коже. Ей больно, она морщится, но не подает вида. Фелисити замирает, прежде чем с почти благоговейным трепетом влезть в его черную рубашку, болтающуюся на теле, достающую до середины бедра. Он дарит ей новый шарф всех оттенков красного: от бледно-алого на одном конце до насыщенно-вишневого на другом. Она радуется, подпрыгивает, словно забывая о израненных стопах, пританцовывает на полупальцах, но оступается с легким болезненным вздохом. Мерлин подхватывает ее на руки, кружит по комнате, наслаждаясь отражающимся от голых бетонных стен счастливым смехом. После он обрабатывает бесконечные ссадинки и ранки на ее стопах, заклеивает смешными детскими пластырями с динозаврами. Она тянет его к себе, усаживает рядом, сворачивается клубочком на коленях и засыпает под мурлыкающий голос.       Мерлин закутывает ее в плед, сбрасывает десятый за два часа звонок от Оливера и задерживает взгляд на шарфе, опоясывающем ее шею. Он перебирает ее волосы, иногда склоняясь и целуя лоб, отчего Фелисити улыбается во сне — он готов поклясться в этом. Он вспоминает ту роковую ночь два дня назад, когда теряет дочь, а Оливер — сестру и последнюю надежду на возвращение прежней Фелисити.       Малкольм знает, что навсегда запомнит на удивление спокойное выражение лица Теи. Она словно спит, если не думать о бесконечно длинной аккуратной ране на горле, брызгах крови на лице и насквозь пропитанной ею одежде. Фелисити привычно танцует рядом, играясь с переливающимся в свете фонарей перламутрового цвета шарфом. Она обвивает его вокруг себя, пока танцует. Она трется об него щекой, растирая кровь на щеке, пачкая свое сокровище. Она скачет на полупальцах, наклоняется, волочит шарф за собой. Она подбегает к ошарашенному Малкольму, кружась и танцуя.       – Малкольм, смотри какой красивый шарф! Малкольм, одна прелестная девушка подарила мне его! Это так мило с ее стороны, не так ли?       Мерлин лишь на автомате кивает, прижимает лезущую обниматься Фелисити. Мерлин не может отвести взгляда от мертвого тела своей дочери. Мерлин не может отделаться от ощущения, что все это его вина. Быть может, если бы он не тренировал Фелисити, то она бы не смогла справиться с Теей. Быть может, если бы Тея так не доверяла этому перепачканному в крови ангелу, то смогла бы победить. Быть может…       Фелисити кружится на одной ноге, подняв руки кверху, согнув вторую ногу в колене. Она даже тихонько напевает мелодию из детских музыкальных шкатулок для девочек, из которых выскакивает балерина в розовой пачке, пуантах и кружится, пока не кончится завод, пока не приестся музыка, способная довести любого взрослого до скрежета зубов после десятого повтора. Детям же нравится. Дети слушают ее до посинения или до невыдерживающих нервов родителей. Дети не могут оторвать взгляда от кружащейся фигурки балерины. Он так же не может оторвать взгляд от зияющей черным провалом запекшейся крови раны на шее Теи.       Фелисити безумно похожа на такую балерину, если бы не ее безумие. Ее горящие глаза от совершенного убийства, которое она даже не помнит, но чувствует всей своей богами проклятой душой невинного котенка. Ее перепачканные кровью лицо, руки, кожа, кажущаяся из-за контраста бледнее обычного. Она кружится, пока не теряет равновесие. Ей тоже не надоедает назойливая мелодия, а у Мерлина начинают зубы тереться друг о друга.       – Малкольм, я похожа на балерину?       – Да, Фелисити, похожа… — Голос Мерлина — тихое эхо, теряющееся в темноте. Однако она слышит, она чувствует его боль, но не может понять ее причин. Фелисити подходит к нему и по-детски взросло смотрит в глаза.       – Что-то случилось, Малкольм? — Фелисити обхватывает его лицо ладошками, прижимается щекой, а после целует губы. Он закрывает глаза и прижимает ее к себе, впивается поцелуем, кусает язык. У него на щеках слезы, которые она слизывает. Она ничего не понимает, молчит, пытается помочь по-своему. Она позволяет делать себе больно, терпит и только с безмерной нежностью заглядывает в его глаза, пытаясь найти причину на дне зрачков. Причина спрятана слишком на поверхности, в нескольких метрах от них, чтобы Фелисити смогла когда-либо ее обнаружить.       Мерлин вжимает ее с силой в кирпичную стену, голова дергается, она чувствует теплую кровь на затылке, затекающую за шарфик, стекающую по позвоночнику. Мерлин кусает ее ключицы, словно хочет вырвать их зубами. Фелисити закрывает глаза и часто-часто дышит, глотая обидные слезы, пытаясь понять свою ошибку. Может быть, она потеряла шарфик, что он подарил? Может быть, она недостаточно хорошо танцевала? Может быть, она надоела ему своими вопросами или просто надоела в принципе?       – Малкольм, прости, — она шепчет тихонько, целуя его в макушку. Он прекращает вгрызаться в ее тело, думая, что просто послышалось. — Прости, я, наверное, плохая…       Он заглядывает в блестящие от слез глаза. В ее зрачках отражается полумесяц и желание все исправить. В ее зрачках отражается его мир. В ее зрачках он тонет, а она шепчет: — Прости, Малкольм…       Ему наплевать, что она не понимает, за что просит прощения. Ему наплевать, что она извиняется за какую-то мелочь, придуманную ею. Малкольм прижимает ее к себе, согревая, защищая от прохладного ночного ветра. Малкольм понимает, что простил бы ее за убийство Теи, даже если бы она не извинялась. Малкольм понимает, что она никогда не осознает, что натворила. Это даже к лучшему, думается ему.       Подошедший чуть позже Оливер выронит лук и упадет на колени. У него в голове никак не уложится, что его Фелисити могла хладнокровно убить его сестру. Мерлин уведет ее до того, как гнев Оливера обрушится на стены, мусорные баки, а после и группку случайных угонщиков машин, попавшихся так некстати ему на пути.       Малкольм понимает, почему Оливер хочет отдать ее в психиатрическую лечебницу, которую она так наивно называет просто больницей. Малкольм не принимает этого факта, потому что не верит в психиатрическую помощь. Мерлин думает, что уж Оливер мог бы и молчать о психиатрах и помощи в борьбе с внутренними демонами. У него самого демонов в голове хватит на маленький личный ад со своим Цербером на входе.       Малкольм аккуратно встает, стараясь не разбудить Фелисити. Она лишь что-то недовольно бормочет сквозь сон, но не просыпается. Он смотрит на руины Глэйдс, раскинувшиеся за окном. Он думает, что не имеет никакого права судить ее. Он принес в жертву своей мести слишком много людей, чтобы иметь право осуждать белокурого ангела, не понимающего, что творит. Однако, когда он поворачивается и смотрит на нее, распластавшуюся на спине, равномерно дышащую, не может избавиться от желания сжать ее горло руками, прижаться губами в прощальном поцелуе, ловя ее последнее дыхание. Ему даже кажется на неуловимое мгновение, что так спасет ее.       – Малкольм, — она шепчет во сне его имя. Мерлин подходит к ней, поправляет плед и зацеловывает тонкие пальчики. Малкольм не может справиться с мыслью, что это она теперь тянет его в пропасть. Малкольм лишь рад падать, держа ее руку.