Неделя Киеячи!

Однажды жила-была сирена — говорили, она была самой прекрасной из всех. Ее хвост был такого глубокого цвета ночи, что даже свет луны не смел бледнить его, и чешуя блистала, словно в ней была заключена сама сущность звезд. Ее волосы ниспадали на плечи темными волнами самого океана. Самыми ошеломительными были ее глаза. Их цвет был красивее, чем у неба, моря и любого цветка на земле, пускай она их никогда и не видела. Должно быть, вы подумаете, что, будучи благословленной такой красотой и голосом, который мог заманить к ней любого, сирена будет счастлива. Тем не менее, все было совершенно наоборот. Когда она чувствовала себя одинокой и звала кого-нибудь, корабли меняли курс и плыли к ней, но моряки, ослепленные магией, которую источал ее голос, теряли всякую осторожность. Слишком много жизней были потеряны в ее поисках компании для себя. Даже те, кого она спасала и выносила на пляж, не могли даровать ей прелесть общения, потому что как только она открывала рот, их взгляд затуманивался. Они могли думать лишь о своих желаниях, которые невольно пробуждал в них ее голос. Киеко рыдала, наполняя океан своими солеными слезами, но толку от этого было мало. Даже тысяча слез не могли снять проклятие, с которым она была рождена. В конце концов, она прекратила свои поиски. Вместо этого она поклялась умолкнуть и больше никогда не пользоваться своим проклятым голосом; ведь в ней все больше возрастала боль от всех смертей, причиной которых она стала, от всего вечного одиночества, которое было даже темнее ее чешуи и волос. Дорогой читатель, пойми одно: иногда тьма внутри человека, или даже сирены, становится слишком невыносимой. В итоге, Киеко потеряла волю к жизни. Она перестала избегать сетей рыбаков, как делала раньше, и когда она запуталась в одной, то уже не пыталась вырваться — лишь закрыла глаза и отдала себя в руки судьбе. (Вот только она не знала, что у судьбы на нее были совсем, совсем другие планы).

* * *

Можете ли вы представить ее удивление, когда она поморгала, открыла глаза и обнаружила себя в столь странном месте, что это не могли быть даже Бездонные Глубины, куда отправляются души морского народа после смерти? Она сидела в какой-то странной чаше из белого камня, наполненной водой; ее хвост свисал с края емкости и зудел от сухости. А рядом стояло человеческое дитя, девочка с обрамлявшими ее лицо золотистыми волосами, сияющими, как лучи солнца; ее глаза янтарного цвета одаривали сирену теплейшим взглядом, какой видела Киеко за всю ее жизнь. Она стояла, решительно расставив свои странные ноги, а в широко распахнутых глазах читались уважение, восхищение и толика страха. Они обе молча рассматривали друг друга, и, спустя какое-то время, на лице девочки расплылась улыбка. В мире есть множество разных улыбок, но такие, как у этой девочки, были самыми прекрасными. Такая улыбка могла помочь оцарапанной коленке перестать болеть, стереть с лица нахмуренное выражение; она согревала сердца людей, как солнце согревало их кожу. Любой человек почувствовал бы себя особенным, будучи одаренным такой улыбкой. Но для Киеко, которая никогда не сталкивалась с такой добротой, эта простая улыбка значила все. Несмотря на ее страх, недоумение и боль от всех тех ранений, что она перенесла, казалось, что все это стоило одной лишь улыбки этой девочки.

* * *

Звали девочку Ячи, и она много чего рассказала Киеко. Она объяснила ей природу этой странной чаши, а также историю того, как мать Ячи поймала сирену в свои сети и оставила дочери, чтобы та позаботилась о ней. Ячи поведала ей о многих любопытных привычках, странностях и рутинных обычаях людей, а ее смех наполнял одинокое сердце Киеко теплом. В то же время, она задавала много вопросов, на которые Киеко отвечала покачиваниями головы, кивками и жестикуляцией, движениями плавников, кислым выражением лица. Никогда в жизни ей так сильно не хотелось прибегнуть к своему голосу, но ничто не доставляло ей столько боли, как воспоминания о затуманенных глазах моряков, словно отражавшихся во взгляде Ячи. Она ни за что этого не вынесет. Не сможет увидеть то, как этот свет померкнет. Как исчезнет все это невероятное внимание, которым Ячи наделяла ее. Она не могла представить, как ее острый ум притупится под воздействием ее проклятой магии. Нет, нет, она не могла обречь ее на такую участь, только не ее. Поэтому она продолжала молчать, прятать все те чувства, что так легко пробуждала в ней Ячи. Она закрывала глаза и слушала истории, которая та ей читала, наслаждалась мягкими прикосновениями девочки, ухаживавшей за ее ранами — ее руки были даже нежнее, чем воды самого моря. И все же, она не могла перестать бояться того, что могла случайно воспользоваться своим голосом и потерять Ячи, отдав ее этому жуткому заклятью. Но она и не могла перестать думать о том, как бы прозвучало ее имя голосом Ячи, однако, сказать ей ничего не могла. Проведя всю жизнь в море, писать ты не научишься, дорогой читатель. Морскому народу письмо и незачем, их истории путешествуют в песнях — истории, старые, как само море. А язык их влек за собой столь ужасные последствия, что Киеко приходилось молча сокрушаться и страшиться их.

* * *

Одним утром глаза Ячи словно и впрямь подернулись какой-то дымкой — не от заклятия, а от печали. Киеко терпеть не могла видеть ее такой, поэтому пыталась узнать, что не так. Девочка вскоре решила заговорить. Сжимая пальцами книгу, которую она собиралась начать читать, она отвела взгляд и спросила что-то совершенно иное. — Кто такая Киеко? Я слышала, как ты повторяла это во сне, что Киеко очень одинока — звучало так грустно. Хотелось бы мне помочь ей. Воцарилась столь тяжелая тишина, как ночь, окутывавшая землю. Тут Ячи поспешила поправить себя, объяснить, как она умудрилась это услышать, чтобы сирена не злилась на нее. Потому что, видите ли — Киеко была попросту шокирована, а Ячи было стыдно за то, что она тайком слушала ее ночью. Это вышло случайно… нет, то была ложь. Она знала, что не должна была идти на такое, но не смогла устоять. Для девочки, которая внутри себя тоже сражалась со тьмой, девочки, которая всегда чувствовала себя будто сломанной и неправильной и плохо спала по ночам, услышать прекрасный голос из ванной было успокаивающим благословением. Поэтому она проводила ночи, прислонившись к деревянной двери и слушая чудесный шепот сирены. Каким-то образом он успокаивал ее тревожную душу. — Прости за то, что я подслушивала, — сказала ей Ячи. — Я понимаю, что ты не хочешь говорить со мной! И, и я уважаю твое желание! Мне правда, правда жаль. Но твой голос помогает мне расслабиться. Он так, так… прекрасен. И, э-э, он… он помогает мне почувствовать себя, как дома, наверное, и мне… я правда очень в этом нуждалась, извини, пожалуйста, клянусь, я больше не буду, прошу, пожалуйста, не возненавидь меня! Будучи всегда жутко взволнованной, Ячи не смела поднять взгляд на чарующую сирену, которая каким-то чудом оказалась в ее жизни и так ее обогатила; она слишком боялась потерять ее навсегда. А представить это было очень легко. Она почти уже вылечилась. Вскоре она вернется в море. И зачем ей возвращаться и навещать простую, неважную девочку, которая еще и предала ее доверие? Если уж на то пошло, может, она вообще утопит ее. Ячи представить не могла, как спокойное и ласковое создание могло так с ней поступить. Но ведь она это заслужила?! Может, ее семья утопит ее! Но все это было не самым худшим. Хуже всего было то, что Киеко возненавидит ее. И она больше никогда, никогда не услышит ее голоса. Но когда она подняла голову, увидела лишь слезы, капающие с лица Киеко, а глаза ее светились чем-то столь большим, столь глубоким, что Ячи даже толком понять не могла, что же случилось. Все, что она знала — несмотря на замеченную во взгляде сирены боль, надежда, которой он был наполнен, заставила ее страхи растаять, а сердце остановиться. — Меня зовут Киеко, — сказала ей сирена. Глаза Ячи распахнулись, когда она все поняла. Она отложила книгу и обняла Киеко — ее одинокую, одинокую подругу. Она держала рыдающую сирену в своих руках и пообещала, что ей никогда больше не придется быть одинокой.

* * *

И потом Ячи продолжала держать свое обещание — на протяжении всей своей жизни. И позволь мне заметить, дорогой читатель: жизнь у нее была просто невероятно счастливая.