Длиною в вечность

— Знаешь, я ведь тоже надеюсь, что найду его. Мы стоим у перрона и наблюдаем, как отъезжает мой поезд. В лицо бьет мелкая изморось, и Энни кутается в светлую шаль, пытаясь прикрыть худые дрожащие плечи. После ее слов немного становится не по себе. — Он обещал, что никогда не бросит меня, — она слегка улыбается, и лицо ее проясняется, — и я верю, что Финник где-то рядом. Изморось постепенно переходит в прохладный дождь, и мы поспешно направляемся в сторону Деревни победителей. Я вдыхаю полной грудью свежий морской воздух, чувствуя, как медленно с меня спадает то длительное, гнетущее напряжение. — Я тоже обещал Китнисс, что не брошу ее, — отвечаю после некоторой паузы, — и даже спустя два года я не хочу сдаваться. Прячу руки в карманы, чувствуя, как мелкие дождевые капли затекают в шиворот курточки, оставаясь дорожкой мурашек на коже. Наверное, в Четвертом часто идет дождь. Когда я был здесь в прошлый раз во время поисков Китнисс, шел ливень, и небо было почти черным и неприступным. Поднимаю голову — сейчас небеса лишь слегка серые, словно что-то изменилось, словно они говорят мне: «У тебя есть надежда». — Я верю, что ты найдешь ее, — Энни мечтательно жмурится, — а Финник ведь мертв. Мокрый гравий хрустит под подошвами наших ботинок, когда мы подходим к ее дому. «У Капитолия совсем нет фантазии», — думается мне, когда я оглядываюсь. Впечатление, будто и не выезжал из Двенадцатого: ряд одинаковых домов, застеленных густой тенью печали, такие же аккуратные дорожки и фасады. Энни делает нам травяной чай, суетливо возясь на кухне: я сажусь на край дивана, наблюдая за ее работой. Рыжая копна волос искрами мечется с одного плеча на другое, маленькие руки неустанно находятся в движении. Несчастна ли она? Да. Да, думаю я, когда Энни садится рядом и передает мне чашку ароматного напитка. Ее выражение лица меняется с поразительной скоростью: вот она мягкая, мечтательная, и кончики губ тянутся в приятной улыбке, а вот ее глаза внезапно наполняются всеобъемлющей, горькой болью; и тогда она отворачивается в сторону, часто поднимая дрожащие плечи. — Как сын? — спрашиваю я, когда Энни снова накрывает поток всепоглощающей грусти. — Растет, — она вздрагивает, о чем-то вспоминая, — я могу показать тебе альбом. Мы поднимаемся наверх — в ее довольно просторную и светлую спальню. Невольно замечаю, что из окна виднеется беспокойное море. Мне почему-то кажется, что утром она часто сидит у окна, потерянным взглядом смотря вдаль, в сторону моря, и ждет Финника Одэйра, своего морского красавца с блестящим трезубцем. Я принимаю много фото — и последующие двадцать минут провожу за просмотром толстого альбома, стараясь не думать о том, как же мальчик похож на своего погибшего отца. — Я могу забрать его из садика, — говорю ей, когда заканчиваю с альбомом, — наверняка, у тебя и так куча дел. С Финником-младшим я, кажется, нашел общий язык: в прошлый раз я испек ему много пирожных со сливочным кремом, и он весь вечер мне оживленно показывал свои игрушки. Энни благодарно кивает; я тут же спускаюсь вниз, надевая еще влажную после дождя курточку. Он узнает меня почти сразу: бежит ко мне навстречу, заливаясь веселым смехом. Поднимаю его на руки и щекочу; мальчишка обвивает мою шею своими маленькими руками. Обмениваюсь с воспитательницей парой слов, дескать, меня прислала Энни, все в порядке. Мы уже направляемся к выходу, когда мое тело и душу прорезает невыносимая молния. Я застываю на месте, позволяя заряду молнии протечь до самых кончиков пальцев, до вспыхнувшей острой болью груди; заряд прожигает меня насквозь, и я стою на месте, боясь сделать вдох. Финник-младший, кажется, тянет меня за рукав, но я стою, открывая и закрывая горячие от слез веки. «Долина кружится в туманах зари, И ласковой песней полнят соловьи…» Наконец, позволяю себе сделать вдох. Воздух застревает где-то в легких. — Кто это поет? — я выдавливаю из себя фразу с неимоверным усилием, медленно отворачиваясь от двери. Финник увлекается грузовичком, лежащим возле коробки с игрушками, и я перестаю чувствовать его маленькие пальчики в свой руке. — Кто поет? — я повторяю вопрос, чувствуя, как земля уходит из-под моих ног. «Цветов ароматы укутают нас, И ветер прохладный закружит нас в вальс» Проходит целая вечность — невыносимая, обжигающая тело мурашками вечность, когда я слышу: — Фелис, она здесь работает. Я медленно шагаю во вторую комнату на подгибающихся ногах, застыв у двери. «Здесь волны соцветий горят под луной, Здесь солнце и ветер звенят под молвой» Обессиленно прислоняюсь к стене, даже не пытаясь угомонить бурю эмоций, клокочущую во мне жаркими искрами. Перед глазами — школа, в ушах одна фраза: «Кто из вас знает „Песнь долины“?» Маленькая ручка подлетает верх, и девочка с двумя косичками встает на табурет. «И чисто касанье зеркальной воды, Здесь слаще за сахар поспеют плоды… Здесь птицы стремятся в прозрачную даль, Росой рассыпаясь в тончайшую шаль» Это она. Я дышу ртом, словно выброшенная на сушу рыба. Сердце выпрыгивает из груди. Я крепко жмурюсь, собираясь с силами. Я открываю дверь, осторожно заглядывая в комнату. Китнисс, а это она, — я знаю, знаю, знаю, — стоит лицом к окну. Копна кудрявых волос беспорядочно лежит на белых, совсем без шрамов, прямых плечах, спина идеально ровная. Я чувствую, как по щеке стекает слеза — за ней следует другие, оседающие соленой росой на моих дрожащих губах. Китнисс испуганно поворачивается, глаза излучают непонимание. — Почему Вы плачете? — с болью замечаю, что ее голос совсем другой. Медовый, слишком приторный для моей Китнисс. Мне нужно привыкнуть. Мне нужно… — Извините, я не хотел Вас напугать, — почти неразборчиво бормочу я, совсем не зная, что мне ей сказать. В голове роятся тысячи болезненных мыслей. Я смотрю ей в зеленые глаза, отчаянно пытаясь найти тень ее прежней — пристально, с безграничной усталостью и болью, так, что она смущается, снова поворачиваясь к окну. — Я Пит, — я удивляюсь, насколько чужим кажется мне свой голос, — а Вы? — Фелис, — кидает она коротко, кажется, не желая разговаривать. Выдыхаю — хоть в чем-то она на себя похожа. Мысли никак не хотят собираться в кучу, я пытаюсь дышать, но легкие, кажется, сжались в узел. — Песня, — я говорю медленно, сильно выделяя каждую букву, — это «Песнь долины». Откуда Вы ее знаете? На лице девушки читается испуг — словно она и сама не знает, откуда эта песня засела в ее затуманенном рассудке. — Я не знаю, — и правда отвечает она, — я много чего не знаю. Мэрин говорит, что это нормально — не помнить свое прошлое. Хочу ответить, плавно поднимая грудь, но Китнисс поспешно уходит, коротко кивнув мне на прощание. Прислоняюсь лбом к прохладной стене, пытаясь устоять на ногах. Я нашел ее. Я нашел.