Длиною в вечность

В лицо бьет свежий морской ветер, перемешанный с мелкими колючими каплями. Солнце начинает скрываться за горизонтом — долго смотрю, как багровые лучи окрашивают небо в насыщенный оранжевый цвет, почти непроглядный за массивными дождевыми тучами. Закат горит целую вечность, и целую вечность я неотрывно смотрю на небо, дрожа от пронизывающей насквозь прохлады. Голову прорезает глухая головная боль. Я пришел сюда, к побережью, чтобы охладиться и разобраться с чувствами — потому что после встречи с Китнисс время словно остановилось, впилось в мой разум неподъемным грузом понимания, что передо мной стоит совершенно новый человек. Энни, кажется, что-то поняла, поэтому завернула мне в дорогу пару бутербродов и чай в термосе. Кажется, я и правда проведу здесь целую ночь — просто у побережья, укрытый волной мурашек от сильного ветра и клокочущих волн. За два года своих поисков я еще ни разу не задумывался, что будет после того, как я ее найду. Словно обухом по голове припечатаю: «Привет, ты Китнисс Эвердин, ты символ революции и победитель Голодных игр, собирай вещи, едем в Двенадцатый» и потащу ее домой? Дурак. Я ведь вправду думал, что сложнее всего — просто ее найти, а дальше все пойдет своим чередом. Но если она помнит «Песнь долины», то может, в ее памяти еще остались какие-то отрезки воспоминаний? Совершенно серые и блеклые, которые я раскрашу яркими красками? Глупо полагаться на всего лишь предположение, но я хватаюсь за него, как за спасительную соломинку. Просто у ног фонтанами брызжут волны, и всего за несколько минут моя обувь промокает насквозь; но я продолжаю стоять на месте, тупо смотря на водную гладь. Я нашел ее тогда, когда был не готов к этому больше всего, ведь цель моего визита в Четвертый — отдохнуть и очиститься от боли. И теперь в моей голове ужасно быстрым темпом проносится сводящий меня с ума калейдоскоп чувств и мыслей. И еще одна мысль не дает мне покоя, впиваясь в разум странным волнением. Скорее не мысль — необъяснимое предчувствие, кричащее о том, что я ее встречу здесь, у моря, одинокую и грустную. Я отбрасываю это предчувствие в сторону, сердясь на самого себя — ранее я не верил в рок судьбы или в такие фатальные совпадения. Но она приходит. Она приходит, садится на вечерний прохладный песок, врывая в него тонкие пальцы, и немо наблюдает, как он сыплется мелкими песчинками на сильном ветру. Я стою на месте, не в силах пошевелиться — в жилах бурлит кровь, сердце выскакивает из пронизанной болью груди. И все же, Китнисс меня замечает, и ее плечи немного опускаются вниз, словно пуская меня в ее маленький мир. Медленно иду навстречу, всеми силами пытаясь перебирать своими ватными от волнения ногами. И я снова не знаю, что буду ей говорить. Я просто сажусь рядом, и некоторое время мы молча смотрим на море. — Фелис, — я выдавливаю через силу это ложное, болезненное для меня имя, — не думал, что встречу Вас здесь. — Я бываю здесь каждый вечер после работы, — даже отвечая на мой вопрос, она не смотрит мне в глаза, а продолжает гипнотизировать взглядом побережье, — помогает разобраться в своих мыслях. Замираю: неужели Китнисс несчастна даже в новом облике? Что же творится в ее разуме и сердце? Новая волна боли накрывает меня с удвоенной силой. — И правда, я тоже здесь немного освежился, — отвечаю после некоторой паузы, — люблю море. — Никогда раньше Вас здесь не видела, — холодно отвечает мне она, снова зарывая пальцы в песок. — Я живу в Двенадцатом, — тихий ответ, — я приехал в гости к знакомой. При упоминании родного дистрикта в ее глазах проносится едва уловимый огонек. Или мне просто кажется? В любом случае, она ничего не отвечает, и над нами нависает неловкое молчание. — Я не считаю Четвертый своим домом, — все же Китнисс отвечает, едва слышно и почти неразборчиво. Еще одно различие: настоящая Китнисс не стала бы делиться чем-то личным с незнакомцем. Вдыхаю полной грудью морской воздух, пытаясь прийти в себя. Мне-то лучше, правда? Поскорее войду к ней в доверие и попытаюсь достучаться до нее настоящей. — Почему не считаете? — мой вопрос такой же тихий, как и ее фраза, словно мы боимся что-то или кого-то разбудить. Она пожимает плечами. — Здесь как-то пусто и словно чего-то не хватает. — Деревьев? — выдыхаю я с надеждой, упорно смотря в ее глаза. Китнисс не выдерживает мой взгляд и снова отворачивается. — Да. Думаю, да. — В Двенадцатом есть большой лес. Вам бы там понравилось. Я вижу только копну русых кудрявых волос. Что же она почувствовала при упоминании леса? Как же мне тяжело. Мне хочется дергать ее плечи и кричать, кричать, кричать о том, кто она такая, и что я ее люблю, и что она совершенно другая, и что ее внешность — только скорлупа от настоящей, где-то глубоко сидящей моей Китнисс. — Китнисс, — вырывается у меня из-за переизбытка чувств прежде, чем я успеваю заткнуть себе рот. Сердце, кажется, останавливается, а дыхание сбивается — какой же дурак. Фелис неопределенно поднимает краешек губ. — Китнисс Эвердин? Я чувствую, как сердце тихо начинает стучать в моей груди, а вены наполняются невыносимо горячей кровью. — Вы… ее знаете? — Ее все знают, — пожимает плечами она, — символ революции, герой Панема. Я часто встречаю ее в новостях. Смелая девушка. Только при чем здесь она? Молчу, не зная, что мне ответить. А когда пытаюсь что-то сказать, то слова застревают в горле острым кашлем. Хорошо, что хоть меня она не видела по телевизору. Меня знают все, кто смотрел Голодные игры, а их смотрели все, кроме Фелис. — Вы восхищены ею, да? Я тоже. Наверное, я бы так не смогла, а мы ведь с ней одного возраста. — Вы смогли бы, — говорю искренне. Мне хочется кричать от досады и отчаяния. Она кривится, схватив себя за дрожащие от холода плечи. — Вы ведь совсем меня не знаете. «И да, и нет», — думаю я, пытаясь замедлить калейдоскоп болезненных мыслей. — Давайте перейдем для начала на «ты», — осторожно отвечаю я, напряженно следя за ее реакцией. Она кивает, кажется, углубляясь в свои мысли. Я же просто сижу рядом, чувствуя себя маленьким неловким мальчиком. Пит, ты ведь нашел ее, как и хотел, действуй же, стучись к ней в душу, верни Китнисс Эвердин! — Мэрин говорит, что я ничего не помню из-за потрясения от ужаса революции. Так что я точно не смогла бы, если сошла с ума, даже не выходя на передовую. — Кто такая Мэрин? — Женщина, которая приютила меня у себя. Однажды я просто очнулась на улице, не зная, кто я такая и что за мир меня окружает. Это ужасно. — Значит, ты сильная, раз не сломалась после такого, — мне кажется, я просто слепо ищу черты настоящей Китнисс, кормя себя надеждами. Как же мне невыносимо. Невыносимо от медового голоса, совсем не похожего на ее, от слишком плавных жестов, от того, что она ничего не помнит и считает себя трусливой Фелис, немощной и ни на что не способной. И я резко поднимаюсь, и морской ветер бьет мне в лицо, и горячие слезы собираются в уголках моих глаз. — До завтра, — бормочу я Китнисс, но она, кажется, меня уже не слушает. Я медленно шагаю вдоль побережья, мысленно награждая себя сотнями пощечин. Мне нужно придумать, понять, решить, как же я смогу вытащить свою Китнисс. В дом Энни прихожу уже под утро, беззвучно ложась на постеленный для меня диван. В сон я погружаюсь тяжело, крепко схватившись пальцами за подушку и плотно сжав губы.