Длиною в вечность

Китнисс хмурится. Она — хищная пантера, что готовится к мощному прыжку. Ее смуглые пальцы держатся за натянутую тетиву лука, серые глаза холодно излучают решимость. Губы чуть приподняты и сжаты, выбившиеся темные пряди из косы развевает легкий ветер. Мою грудь переполняет счастье, и я слабо протягиваю руку навстречу. Китнисс вздрагивает — медленно жмурится и отводит лук в сторону. — Пит, это ты, — шепчет она, и я упиваюсь ее голосом, который не слышал уже больше трех лет, — я думала, ты меня бросил. Кончики ее губ едва приподнимаются вверх, но я знаю — это искренне. Я отчетливо помню улыбку, которую Китнисс привыкла дарить Цезарю на интервью, я помню, как она вымученно улыбается на камеру, украдкой отводя пронизанные страданием глаза. Китнисс редко улыбается так, как сейчас — по-настоящему. И радость наполняет грудь с удвоенной силой, и сердце ускоряет свой и без того бешеный ритм. Она здесь, со мной, настоящая и родная. Мой взгляд впивается в ее оливковую кожу, полностью покрытую рубцами, в ее чуть опущенные от вечных кошмаров плечи. Я иду навстречу, но Китнисс отдаляется с каждым моим шагом. Я в отчаянии протягиваю руку, я молю ее не уходить, но она все больше покрывается темной тенью, ускользая леденящим ветром. — Не отпускай меня, Пит, — шепот уходящей тени больно впивается в мое сознание. Я пускаюсь в бег, задыхаясь от невыносимой боли. Китнисс почти рядом — протягиваю руку в сумасшедшее цунами теней и ветра, чувствуя пальцами теплое плечо. Меня накрывает волной облегчения, и я крепче хватаюсь за ее руку, боясь, что любимая снова ускользнет от меня в этом бешеном круговороте. Но когда ураган утихает, плавно опускаясь на продрогшую землю, то обнажает силуэт Фелис, испуганно смотрящую мне в глаза. Я кричу — отчаяние наполняет каждую клеточку моего тела, и пальцы судорожно отдергиваются от гладкой чужой кожи. — Пит, все в порядке? Я не сразу понимаю, что говорит Энни. В глаза бьет резкий утренний свет, в голове еще неприятной кашицей плещутся остатки сна. Чуть приподнимаюсь на локтях, жмурясь от боли, что обрушается на меня с удвоенной силой. — Да, — выдавливаю из себя, — я кричал? Извини. — Ты кричал имя, — мягко отвечает Энни, протягивая мне чашку ароматного утреннего чая, — Фелис. Ты ее знаешь? Внутри все обрывается — выходит, это знакомая Энни? Конечно, она ведь работает в садике, куда ходит Финник. Из-за внезапных нахлынувших эмоций я даже не подумал об этом. — В самом деле кричал? — горько отвечаю я, садясь на край кровати. — Да, я познакомился с ней вчера в детском саду, когда забирал твоего сына. Энни улыбается. Кажется, сегодня она в хорошем настроении — возможно, присутствие гостей в доме отвлекает ее от грызущих мыслей. Она приносит вторую чашку — для себя, и садится рядом. — Она хорошая, правда совсем неразговорчивая. Это точно о Фелис? Ведь у меня остались вполне противоположные ощущения — со мной она была даже слишком откровенна. — Странно, мы много говорили, — я высказываю мысли вслух, делая пару глотков горячего напитка. — И вправду странно, — Энни пожимает плечами, — я знаю ее больше года, процесс нашего сближения происходил довольно долго. В виски врезается судорожная мысль: что, если Фелис чувствует ко мне какую-то неосознанную тягу? Что, если есть какой-то несчастный обрезок моего образа в самой глубине ее искалеченной памяти, который дает сигнал о том, что я не чужой? Тепло от чашки проходит по моим пальцам, и впервые за столько времени я позволяю себе на мгновение расслабиться, откинув куда подальше все болезненные мысли. — Знаешь, она мне чем-то напоминает Китнисс. Совсем отдаленно, но все же… — Да? — перебиваю ее я, едва удерживая чашку дрожащими руками. Слова Энни, словно заряд молнии, прожигают все мое тело. Я отставляю чашку на круглый дубовый столик, напряженно уставившись в лицо напротив. — Я не хотела, чтобы ты вспоминал о Китнисс, — она испуганно мотает головой, — я знаю, тебе больно. Я не хотела. — Я и так думаю о ней, Энни. Все нормально. Чем она тебе ее напоминает? — слова застревают в горле, и мне приходится прикладывать усилия. Но Энни не отвечает. Ее лицо моментально становится хмурым и грустным, она плавно поднимается на ноги, продолжая испуганно мотать головой. Забирает пустые чашки, и я едва успеваю ее поблагодарить, как она поспешно удаляется на кухню. Надеюсь, я ее не обидел. В течение дня я отчаянно пытаюсь выведать: чем же Фелис похожа на Китнисс? Где-то внутри начинает слабо биться надежда, что существует ниточка, которая приведет меня к Огненной девушке; но Энни, кажется, неприятно отвечать на этот вопрос. — Я вспомнила, как на нашей свадьбе Китнисс танцевала, — тихо объясняет мне она за обедом, с ложечки кормя Финника, — и мне стало грустно. Но ты ее обязательно найдешь, правда? Больше я ее не расспрашиваю, и провожу остаток дня на диване, невнимательно смотря телевизор. Говорить о том, что Фелис и есть Китнисс не хочется — Энни может проболтаться. Даже не представляю, как бы отреагировала на такое известие Фелис, скорее всего, стала бы избегать наших встреч, посчитав меня сумасшедшим. Тут нужно действовать аккуратно, и, черт побери, я совсем не знаю, как. Вечером Финник приносит мне альбомный лист и карандаши: с улыбкой их принимаю, отрываясь от разрывающих меня мыслей. — Что будем рисовать? — мягко спрашиваю я, и мальчишка устраивается под моей рукой. — Планолет, — весело отвечает Финник, вытаскивая из пачки серый карандаш, — Фелис. Я вздрагиваю: это имя сегодня преследует меня весь день. — Что Фелис? — я пытаюсь говорить спокойно, не выдавая нервные ноты в тихом голосе. Финник не отвечает, начиная вытаскивать из пачки остальные карандаши. — Фелис всегда с ним рисует в детском саду, — подсказывает Энни, — вообще, ее очень тянет к моему сыну. Она говорит, что ей очень нравится его имя, что оно вызывает у нее тепло. Похоже, мои предположения подтверждаются — она действительно тянется ко всему, что знала в своей прошлой жизни. Горячий вулкан надежды начинает слабо тлеть где-то внутри. Он скоро взорвется, разойдется счастливой лавиной, но сейчас я еще должен много о чем подумать. И единственное, что пытается потушить мою тлеющую надежду — понимание, что я что-то делаю неправильно. Что вместе с возвращением ее памяти вернусь не я, а ужас Голодных игр и месива революции. Но мысль, что я должен отступить, приводит меня в ужас. Я не брошу Китнисс здесь. Она заслуживает помнить, заслуживает знать, что она — Сойка-пересмешница, символ всей страны и веры в счастливое будущее. В уши бьет сводящий с ума шепот Китнисс: «Не бросай меня, Пит». Касаюсь дрожащими ладонями разгоряченного лба, заходясь в остром кашле. Я не брошу, Китнисс. Я не брошу. Но тут ее шепот плавно набирает отчаянные ноты, сжимающие мои виски: она кричит, захлебывается слезами от очередного ночного кошмара. Перед глазами — ее искривленное страданием лицо, на сжатых губах — росинки крупных слез. Она крепко сжимает в дрожащих руках одеяло, пытаясь спрятаться от своих снов и всего мира. И снова меня разрывает надвое: мучительно, тяжело, я делаю глубокие вдохи, пытаясь разобраться со своими чувствами. — Пит? Я вздрагиваю: у косяка двери стоит улыбающаяся Энни. Учащенно моргаю, пытаясь прогнать болезненные видения, и слабо киваю. — Фелис зайдет к нам на чай, — оповещает меня Энни, — спустишься на кухню через полчаса? Я не помню, как Энни ускользнула в коридор: когда я прихожу в себя, то оказываюсь один во внезапно уже потемневшей от вечернего сумрака комнате. Поднимаюсь на дрожащие ноги, пытаясь собраться с силами. Как же мне сложно.