Длиною в вечность

Я спускаюсь на кухню целую вечность, и целую вечность под моими ногами скрипят половицы ступенек. Шаг. «Неужели Китнисс будет легче не знать правду?» Шаг. «Я не могу ее оставить такой, да?» Воздух застревает в легких удушающим комком, вынуждая делать меня слишком прерывистые вдохи. — А мы уже решили, что ты не составишь нам компанию, — Энни лучезарно улыбается, пододвигая мне свободный стул. Я наблюдаю, как стул с громким скрежетом плавно проходит по кафелю. Фелис слегка улыбается: — Привет. Я вздрагиваю: голос Фелис словно выводит меня из транса, и я поспешно сажусь на свое место. — Привет, — отвечаю тихо, пытаясь успокоить вихрь эмоций. Впервые за все время я позволяю себе внимательно всмотреться в ее лицо, которое так мучительно отвергал от себя. Чуть оттопыренные уши проглядываются сквозь густую шевелюру русых кудрявых волос; брови смешно слетают вверх, когда Фелис студит свой чай. Белая кожа, едва покрытая крохотными веснушками, которые, казалось, может заметить только внимательный взгляд художника, чуть поднятый нос и широкие губы. «Красивая?» — задаю себе вопрос, но тут же осекаюсь. Едва ли есть разница? Это — не Китнисс, остальное совсем не имеет значения. Утром я испек ванильные булочки, и Энни выложила их в плетеную корзинку к чаю. Наблюдаю, как Китнисс берет верхнюю булочку, вдыхая аромат корицы. Вздрагиваю от собственного потока мыслей — ее зовут Фелис, и это совсем не она. Фелис аккуратно откусывает маленький кусочек, запивая горячим чаем, ее веки странно дрожат, а губы стягиваются в тонкую линию. Кажется, ее что-то мучает — она жмурится, широко поднимая грудь, а затем выдает: — Вкусные булочки. Ты их испек? — замечаю, как дрожит ее тихий голос. — Да, — выдыхаю. — Я почему-то изначально знала, что ты пекарь. Фелис неловко улыбается, утыкаясь взглядом в свою чашку. Или все-таки Китнисс? Мне начинает казаться, что булочки вызывают у нее бурю странных, пугающих ее эмоций: ведь я часто пек там, в Двенадцатом. Весело свистит чайник, разряжая напряженную обстановку. Я поднимаюсь к плите, чтобы сделать себе чай. Долго наблюдаю, как кружатся чаинки в кипятке, оставляя за собой насыщенный коричневый цвет; опираюсь руками о кухонную тумбу, собираясь с силами. Фраза Китнисс впивается в мое сознание наточенными осколками, а еще странной, едва выносимой пульсацией. И впервые за два года во мне действительно теплеет надежда — надежда на то, что есть маленькая нить, за которую можно ухватиться. Вот только нужно ли это ей? — Ты ведь… пьешь чай без сахара? — возможно, кто-то другой и не услышал бы эту тихую фразу. Но не я. Кровь приливает к голове, сердце, кажется, выпрыгивает из груди. Я медленно разворачиваюсь, смотря в глаза Китнисс. В этот момент я уверен, что передо мной именно она. — Да, — бормочу я едва ли разборчиво, — без сахара. — Я просто предположила, — испуганный ответ, и это уже Фелис. Застенчивая, запуганная Фелис, которая моментально краснеет. Она подрывается на ноги и благодарит Энни за чай, затем выпаливает, что ей нужно подышать свежим воздухом. Я иду следом, и каждый шаг отдается болью в сердце. Вижу ее сутулый силуэт у порога — тихо подхожу сзади, боясь что-либо сказать. Поэтому мы стоим молча. Она знает, что я рядом — кутает дрожащие плечи в легкий шарф, едва слышно всхлипывая. — Почему ты плачешь? — я не выдерживаю. Пытаюсь вложить в голос всю нежность, на какую только способен. — Не знаю, — ее же голос чуть хрипнет из-за слез, — мне надоело ничего не помнить. Она поворачивается ко мне заплаканным, несчастным лицом: и у меня даже нет сил угадывать, кто сейчас передо мной — Китнисс или Фелис. Я просто касаюсь ее плеча, заглядывая в зеленые, влажные от слез глаза. — Я проведу тебя домой, ладно? Мы идем молча; дорога едва освещена лунным светом, что кидает большие тени просто нам под ноги. Фелис идет чуть впереди — скрестив руки и слегка поднимая на выдохе опущенные плечи. Теперь я ни на мгновение не сомневаюсь. Ей действительно нужно знать, кто она такая, и я поступаю правильно; остается лишь прочнее ухватиться за едва уловимую нить между Китнисс и Фелис — и потянуть. — Наверное, я просто слишком устала сегодня, — бормочет она куда-то в пустоту, продолжая идти впереди меня примерно на шаг. Я пытаюсь сравняться с ней, но Фелис, видимо, этого не хочет — чем ближе я подхожу, тем больше она от меня отдаляется. Хочу что-то ответить, успокоить, догнать, но Фелис резко останавливается, поворачиваясь ко мне лицом. Вихрь непослушных кудрей спадает на ее дрожащие плечи. — Пит, я тебя знаю от силы два дня, а сквозь меня словно кто-то заряд тока пропустил. Как будто… как будто ты рядом уже не один год. Собираюсь ответить, не обращая внимания на острую боль в груди, но Фелис меня останавливает. — Кто ты, Пит? Только я тебя встретила, мне начали сниться странные сны. У меня растут крылья, а потом они горят; я падаю на землю, просыпаюсь, и… — она отчаянно мотает головой. Делаю глубокие вдохи, отзывающиеся острыми иглами в легких. Я ничего не говорил Фелис о нашем прошлом, а Китнисс… просто хватило моего присутствия, чтобы начать что-то вспоминать. Я протягиваю навстречу дрожащую руку, но Фелис ее игнорирует. Она меня боится. Она меня боится, потерянно пряча худенькие запястья в карманы, она хочет объяснений, жмуря заплаканные глаза. — Раньше мы были довольно близки с тобой, — осторожно начинаю я, — поэтому ты и чувствуешь, что знаешь меня. Я вздрагиваю: передо мной снова стоит Китнисс. Она вынимает из кармана руку — плавно, осторожно, словно боится спугнуть свое временное прозрение. Ночная тьма почти полностью скрывает то, что лежит на ее маленькой ладони, но внутри меня все скручивается в тугой узел, а в жилах перестает течь кровь. В ее руках — та самая жемчужина. — Я всегда ее ношу в кармане, — тихо начинает говорить она, — с этой жемчужиной я очнулась на улице. — Я подарил тебе ее когда-то, — выдыхаю я, отчаянно пытаясь снова увидеть в зеленых глазах свою Китнисс. Фелис жмурится, отворачиваясь от меня, и снова быстро идет вперед. Плетусь за ней сзади, делая безуспешные попытки утихомирить свои эмоции. Возле дома она останавливается, стоя ко мне спиной — и мое сердце выпрыгивает из груди. В голове звучит голос Китнисс: «Останешься со мной?» В который раз мысленно даю себе пощечину — это не она. Фелис мнется на пороге, затем медленно ко мне разворачивается, задыхаясь от слез: — Тогда до завтра, Пит. Я счастлива, что смогу узнать свое прошлое. Медленный, слишком тягучий хлопок входной двери давит мне на уши, когда я обессиленно сажусь на нижнюю ступеньку, обхватив лоб вспотевшими ладонями. Нить найдена, ведь так?