Длиною в вечность

Пронзительный гудок поезда вырывает меня из дремоты — медленно открываю глаза, кривясь от ноющей боли в мышцах. За окном проносятся пейзажи Одиннадцатого: отрешенным взглядом смотрю на золотые линии полей, шустро тянущихся вслед за моим вагоном. Внутри меня — звенящая, разъедающая до самого основания пустота. И чем ближе поезд приближается к Двенадцатому, тем сильнее мной овладевает это грызущее, неприятно опустошающее чувство. Нужно позвонить Энни и извиниться. Думаю, она поймет меня и не будет обижаться; кроме того, я вынужден попросить ее отправить оставшиеся мои вещи. И снова мысль, что я совершаю трусливый побег, маленьким осколком врезается в мое ослабленное сознание. «Пит, ты это делаешь не ради себя, а ради Китнисс. Ты поступаешь правильно». «Ты подверг ее огромным мучениям. Испугал ни в чем не виноватую бедняжку Фелис». Вдыхаю удушающий воздух, который застревает где-то в легких. Желтые поля за окном постепенно сменяются рядами зеленых деревьев, вдали виднеются очертания родного дистрикта. Наблюдаю, как слабое вечернее солнце касается тонких стекол поезда, бросает тусклые блики и стекает редкими лучами в мой вагон. Неужели я отпустил Китнисс Эвердин? Вопрос плещется в голове сжимающими тисками, отдается пульсацией в висках. Я сильно жмурюсь, пытаясь очистить свои мысли, но становится только хуже. Я отпустил ее, отпустил, отпустил. Я не сдержал свое обещание. У меня не было выбора. Размеренный стук поезда бережно выводит из памяти ее образ. Мы едем на Тур победителей. Она сидит напротив — сжимает губы, когда Эффи надоедливо возится с карточками, бросает на меня короткий взгляд своих серых глаз. Мотаю головой, пытаясь прогнать воспоминания, но в ушах молоточком начинает биться моя же фраза: «Твой любимый цвет?» За окном уже Двенадцатый. Мы проносимся мимо густого леса, приветливо шелестящего кронами, вдали появляются первые дома. «Зеленый. А у тебя?» Начинаю считать время до прибытия, крепко сжав голову ладонями. Китнисс Эвердин врезалась в мою память каждой фразой и движением, и теперь ее нет. Вместо нее — совершенно другой, чужой для меня человек. «Оранжевый». «Как прическа у Эффи?» Вздрагиваю от голосов, крепко заседающих в ослабевшем разуме. Впереди меня ждут серые, абсолютно одинаковые дни в мастерской и наполненные кошмарами ночи. Совсем не представляю, что буду делать дальше — моя жизнь потеряла не только Китнисс, но и свой смысл. И лишь призрачная, едва ощутимая надежда, что Фелис ее освободит, держит меня на плаву. «Нет, совсем не такой. Скорее… Бывает такой закат оранжевый». Поезд ощутимо замедляет свой ход, постепенно приближаясь к станции. Прожогом выскакиваю из купе, пытаясь убежать от болезненных воспоминаний. Останавливаюсь у самого выхода; в приоткрытое окно влетает свежий вечерний ветер, приятно обдувая вспотевшее лицо. Крепко жмурюсь, собирая в себе ошметки последних сил. Очертание вокзала стекает в сплошную линию, когда я выхожу на перрон.  Вспышка. — Пит, очнись! Хриплый голос Хеймитча бьет по голове железными прутьями. Пытаюсь открыть глаза, но яркий свет лампы меня слепит; прикрываю лицо дрожащими ладонями, жадно прислушиваясь, как по моим венам течет яд. — Парень, мне вызвать доктора? Быстро мотаю головой, крепко сцепив зубы. Внутри фонтаном плещется острая боль, из-под полузакрытых ресниц проглядываются белые вспышки. Как же больно, больно, больно! Я чувствую, как что-то неведомое выкручивает каждую мою мышцу, аккуратно подбираясь к сердцу. Пальцы хватаются за что-то твердое — дергаю рукой и слышу оглушающий звон вперемешку со стоном, рвущимся из отяжелевшей груди. — Пит! Безумное мельтешение на мгновение прекращается — я вижу силуэт Хеймитча, отчаянно дергающего меня за плечо. Делаю глубокие вдохи, пытаясь прогнать острую боль, на подгибающихся ногах бреду к дивану. Вспышка. Я открываю глаза. Не сразу понимаю, что лежу в кровати — откидываю от себя одеяло, и мое тело тут же покрывается мурашками. Доктор Аврелий всегда мне советовал много отдыхать после приступов. А еще ни о чем не думать. Но лежать мне несносно — поднимаюсь на еще слабые, чуть дрожащие ноги, и медленно бреду к телефону. Отрезок, как я сошел с поезда и пришел домой, покалывает где-то внутри неприятным жжением. Слабо выдыхаю — я не хочу, чтобы приступы возвращались. Я не хочу. Телефонные гудки впиваются в виски глухой головной болью, и лишь знакомый голос выводит меня из транса. — Да? — Это Пит, — я едва выдавливаю из себя слова, заходясь сухим кашлем, — я… в Двенадцатом. — Все в порядке? — Да. Да, все нормально, — снова делаю усилия, не обращая внимание на охватывающую грудь боль. Энни звучно выдыхает и долго сетует о том, что Финника расстроил мой отъезд. Слушаю, крепко прижимая трубку к уху, и устало прикрываю глаза. — Эн-ни? — остатки охмора блокируют мои связки, я снова кашляю, собираясь с силами. — Эн-ни, я ее нашел. И тут я понимаю: эта девушка в первую очередь должна была об этом узнать; кто еще умеет так верно ждать и верить? — Правда? — ее голос расцветает с каждым словом. — Я так рада, Пит! Где, где? На мгновение замолкаю, делая глубокие, чуть хриплые вдохи. — В Четвертом. Я и убежал… поэтому. — Это Фелис? — имя врезается в мое сознание, и я сильно жмурюсь. — Да. Мы молчим. Лишь счастливое дыхание Энни слышно через холодную трубку. — Помнишь, ты говорила, что она тебе напоминает Китнисс? Ч-чем же, Энни? Чем? — Фелис тоже никого и никогда не слушает. Делает так, как считает нужным, — тихий ответ. Я хочу уже вешать трубку, но внезапно слышу: — Пит, она искала тебя вчера. Приходила ко мне. Мне что-то ей передать? — Нет, — выдыхаю я, — ничего не нужно, Энни. Спасибо.

***

Доктор Аврелий держит руки в замке, внимательно смотря мне в глаза. Я сижу напротив — пытаюсь не моргать, делая чересчур глубокие, успокаивающие вдохи. Во рту сухо, горло дерет от кашля, дрожащие пальцы сжимаются в кулаки. — Пит, как ты себя чувствуешь? Позволяю себе прикрыть влажные от слез веки, осторожно к себе прислушиваясь: больно ли мне? Понимаю, что ничего не чувствую, кроме оглушающего звона разъедающей пустоты. — Лучше, — губы слабо шевелятся в единственном, но мучительном для меня слове. — Может, стоит отправиться в Капитолий на повторное лечение? Подумай. Слабо мотаю головой. Я справлюсь: прошла неделя после приступа, и с тех пор ничего подобного не происходило. Аврелий продолжает внимательно всматриваться в мое лицо, затем открывает толстый блокнот. — Ты сильно нервничал, Пит. Тебе это противопоказано, — его голос мягок и монотонен. Пожимаю плечами, снова заходясь в сильном кашле. С глаз выступают мелкие слезы. Доктор протягивает мне таблетки, и я слабо тяну руку навстречу, едва сжимая лекарство дрожащими пальцами. От мысли, что меня снова ждет курс лечения, становится невыносимо тоскливо. Дожидаюсь, пока Аврелий хлопнет входной дверью и появится за окном у ворот, затем поднимаюсь, и медленно шагаю в свою мастерскую. Щелкаю выключатель — желтый болезненный свет бьет в глаза, вырывая из темноты десятки картин. Я не знаю, стоит ли мне рисовать в таком состоянии, но я берусь за холст и кисть, на мгновение прикрывая глаза. Дрожащие пальцы по памяти, без каких-либо изъян, выводят плавные линии. Меня это успокаивает — спустя время чувствую, как звенящая пустота заполняется чем-то теплым, и болезненно морщусь — надежда? Не надежда, нет. Снова это предчувствие, прямо как тогда, на пустом побережье. Отбрасываю кисть и иду в коридор, подталкиваемый странным, заполняющим до венцов чувством. И как только я тянусь к ручке, слышу едва уловимый стук. Аккуратно открываю дверь — на пороге стоит она, морщась от вечернего холода и кутаясь в длинную кофту. — Привет, — шепчет она смущенно, и мое сердце уходит в пятки. Вечерний, пронизывающий насквозь ветер приносит к порогу испуганную Фелис, снова вручая мне едва заметную нить.