Длиною в вечность

За время, что я провел с профи, мне доводилось видеть много трибутов, загнанных в ловушку — наблюдать, как испуганно расширяются их глаза и напрягаются мышцы, а дрожащие губы сжимаются в тонкую линию. С болью замечаю, что Фелис выглядит именно так: испуганно сжимает пальцы, делая слишком глубокие вдохи, неуверенно садится на диван. Мне кажется, она и сама не совсем понимает, что здесь делает; робко осматривает мою комнату, кусая обветренные губы. — Фелис? — я прислоняюсь к стене возле дивана. — Что ты здесь делаешь? Морщусь — не слишком ли грубо? Ее щеки моментально покрываются пунцовым румянцем, когда она медленно начинает говорить медовым и приторным голосом. — Мне… здесь нравится. Я видела лес. На мгновение замолкает, сжимая край серого платья, и снова начинает осматриваться: наблюдаю, как ее взгляд падает на лампу, которую Китнисс перевернула перед Квартальней бойней; и в ее взгляде проскальзывает боль. — Я приехала сюда, потому что ты вселяешь в меня необъяснимые чувства, — почти нечленораздельно выпаливает Фелис, так и не посмотрев на меня, — я… мне кажется, что я раньше уже испытывала их. Мое сознание еще слишком затуманено охмором: крепко сжимаю глаза, пытаясь прийти в себя. Наточенные осколки, впивающиеся в мой разум, постепенно тупеют, а дыхание становится чище. И я широко открываю глаза, когда слышу тихую, смущенную фразу: — Возле тебя мне хочется жить, Пит. И у меня снова нет сил понимать, кто это — Китнисс или Фелис. Я медленно сажусь рядом, всматриваясь в ее влажные от слез глаза. «Она постоянно плачет. Китнисс не такая». Почему она постоянно плачет? — Я думал, что приношу тебе страдания, — начинаю я, переводя взгляд куда-то в потолок, — после наших встреч тебе плохо. Фелис отчаянно мотает головой, и ее русые кудри пристают к влажным от слез щекам. — Я бы не приехала в таком случае, верно? До тебя мне было еще хуже. Я… я совсем не знала, кем являюсь. Каждый вечер смотрела в зеркало и почему-то думала, что я неправильная. Что так не должно быть. Что мне не следует существовать. Мне ужасно хочется ее прижать к себе и успокоить, но я лишь слегка киваю головой, снова закрывая глаза. Вдох, мое тело наполняется спокойствием. Выдох. — Я здесь жила с тобой? Пораженное охмором сердце начинает биться чаще, разгоняя уже чистую, не загрязненную ядом кровь. Я открываю глаза: она все еще выглядит, словно запуганный зверек. Вжимается в диван, словно хочет с ним слиться, непрерывно мнет платье и хмурится. — Нет, ты жила рядом, — выдавливаю из себя я, ощущая, как внутри все разбивается. — Но… но рядом дома победителей, — Фелис не понимает, она снова мотает головой. — Именно, — киваю я, — дома победителей. Она молчит, отрывисто поднимая свою грудь. Я протягиваю руку — и Фелис цепляется за нее пальцами, доверчиво расширяя зеленые глаза. — Ты устала. Ложись спать, а завтра я тебя кое-куда поведу. Распахиваю окно, впуская в комнату свежую спасительную прохладу. Сквозь покров серых сумерек виднеется огонек в доме напротив. Смирились ли они? Вижу тень, медленно проскальзывающую комнатой Прим. Получаю укол совести — нужно им рассказать о появлении Китнисс. Как же она отреагирует, увидев свою семью? Фелис засыпает просто на диване гостиной, скрутившись в маленький клубочек. Долго наблюдаю, как беспокойно дрожат во сне влажные ресницы, смахивая на кожу пару капель мелких слезинок. Отчаянно пытаюсь увидеть в ней Китнисс, но чем дольше я смотрю, тем сильнее убеждаюсь, что передо мной — чужое лицо. Что же тебе снится, Фе-лис?

***

Июньский воздух уже начинает наполняться зноем, когда солнце плавно приближается к зениту. Мы идем по хорошо протоптанной тропе, что должна привести нас к лесу. Фелис идет сзади, крепко держа мою руку — постоянно останавливается и вздрагивает, когда видит знакомые пейзажи, охает, когда впереди рисуются очертания могучих деревьев. Мы попадаем под спасительную прохладу широких ветвей. Идея привести ее сюда пришла ко мне еще в Четвертом, просто на холодном, ветреном побережье — ведь с лесом связана вся жизнь Китнисс. И сейчас мы медленно ступаем в самую чащу, тихо и завороженно всматриваясь в сплетение зеленых ветвей. Под ногами — мелкие засохшие корни, скрипящие под подошвами; листья густых кустов тихо шелестят под дыханием июньского ветра. Я чувствую, как дрожащие пальцы Фелис выскальзывают с моей ладони: она останавливается, вдыхая полную грудь чистого воздуха. Ее плечи немного поднимаются вверх, а губы стягиваются в загадочной улыбке. — Фелис? — я аккуратно подхожу сзади, касаясь напряженных плеч. — Все в порядке? Она не отвечает. Отходит от меня на пару шагов вперед, зябко охватив себя руками, медленно смотрит на змейки многочисленных тропинок, едва поросших травой. Не смею ее тревожить — молча стою в стороне, до боли сжимая сухие губы. Лес — моя последняя надежда, не так ли? Фелис вздрагивает, касаясь шершавых стволов молодых деревьев. Я чувствую, что она напряжена — чувствую всем своим сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, чувствую сильной дрожью на кончиках пальцев. Как вдруг — повторный удар молнии. — Пит? — удар в сердце. Я знаю, это Китнисс. Я не спутаю ее даже с тысячей других голосов. Дышу ртом, пытаясь утолить боль в груди, мешающую мне говорить; целую вечность приближаюсь к одинокой фигуре впереди. — Китнисс? Это… ты? — я шепчу, не в силах повысить свой голос. В горле что-то дерет. Она слабо кивает. У нее по прежнему кудрявые русые волосы и зеленый цвет глаз, но я упиваюсь в ее взгляд, в чуть нахмуренную линию бровей и едва сжатые губы. — Спасибо, что привел меня в лес. Мне давно этого хотелось, — ее голос втекает в мой разум заживляющим бальзамом. На кончиках глаз появляется обжигающая слеза. — Ты теперь останешься, Китнисс? Китнисс едва мотает головой — нет. Внутри меня распространяется тупая, всепоглощающая боль, и я слабо тянусь навстречу. — Пожалуйста. Она принимает мою руку, сжимая ее своими пальцами. Прикрываю веки, чувствуя, как ее кожа касается моей; глубоко вдыхаю теплый воздух, пытаясь как можно дольше сохранить в памяти это мгновение. — Ох, Пит, я… — слышу медовый голос Фелис, и резко вырываю свою руку. Ощущение, будто мир снова рушится под моими ногами. Убегает водой вместе с Китнисс. Душит невыносимой болью. Нет. Вернись. Не у-хо-ди. Вижу, как расширяются испуганные, наивные глаза напротив, и мне становится немного совестно. Собираюсь с силами, пытаясь улыбнуться. — Извини, — выдавливаю я, — нам пора домой. Что же, Пит Мелларк, теперь твоя жизнь заключается в ожидании тех коротких минут, когда появляется Китнисс. Слишком жалко, тебе не кажется? Проживать, сцепив зубы, целую вечность ради пары мгновений, которые, возможно, уже и не повторятся. Хвататься за призрачную надежду, которая протекает сквозь пальцы, а еще мучить невинную Фелис. И сходить с ума. Я вздрагиваю — совсем не помню, как мы пришли домой. За окном тарабанит мелкий летний дождь; на небе, что едва проглядывается сквозь широкую оконную раму, виднеется бледная радуга. Фелис стоит напротив. Неловко и неуверенно протягивает мне чашку горячего чая, и я благодарно ее принимаю. — Я сделала без сахара, — краснеет она, — ты прости, что я здесь хозяйничаю. Ты выглядел таким уставшим. Киваю головой — ничего страшного, я очень благодарен; пустым взглядом наблюдаю, как коричневая чайная гладь волнами разбивается о чашку, когда я медленно вожу рукой. Снова вспоминаю, что Фелис знает о том, что я пью чай без сахара. И пеку булочки. И это меня путает, только сильнее вяжет крепкие, мешающие дышать узлы прямо под сердцем. Еще недавно мне хотелось, чтобы Фелис ушла из моей жизни раз и навсегда, вернув Китнисс. Но теперь я понимаю, что не все так просто. Однажды мне доводилось в Капитолии попробовать буйабес — суп, в котором использовались разные виды рыбы. И сейчас мне на ум приходит странная мысль, что Фелис и Китнисс смешаны в этом супе, и что из этой растолченной массы никого невозможно выделить; и словно жидкое пюре, они смешаны во что-то единое, совсем необычное. И лишь иногда показывают свой индивидуальный вкус, как вот сегодня. Слабо выдыхаю, обжигая горло горячим чаем. Фелис снова бредет на кухню, гремя посудой и время от времени напевая под нос тихие песни. Она поет. Это ведь тоже Китнисс, да? Поворачиваюсь к окну, наблюдая, как стекает влажными дорожками редкий дождь. Почему-то вспоминается, что вечером должен прийти доктор. На ум приходят серые времена, державшие меня под контролем охмора. Хмурюсь — это тоже суп. Смешались мои настоящие и ложные воспоминания, впихнув в меня странную болезненную кашу. «Китнисс тоже под охмором в какой-то степени», — врезается в мою голову, отдаваясь звоном в ушах. Я могу надеяться на помощь доктора Аврелия.