Длиною в вечность

Ко мне возвращается едва выносимая мигрень. Я касаюсь прохладными пальцами разгоряченного лба, желая немного утишить боль. Доктор Аврелий внимательно смотрит просто мне в глаза: пытаюсь сконцентрироваться, но чувствую, что едва справляюсь удерживать себя в сознании. — Тебе больно? — его голос мягок и спокоен. Едва заметно киваю, крепко жмурясь. Становится немного легче: словно кто-то поставил все мои ощущения на паузу, поглощая в себя несносную боль. Глубоко вдыхаю прохладный воздух комнаты, медленно открывая веки. — Я могу держать себя в руках. Помощь нужна не мне, — удовлетворенно замечаю, что говорю ровно и без запинок, — она нужна Фелис. — Фелис? — Аврелий слегка выгибает бровь, открывая свой неизменный блокнот. — Кто же такая Фелис? На мгновение задумываюсь. Она — переродок? На ум болезненно приходят воспоминания, которые я отстранил от себя еще два года назад. Капитолий. Яд. Пытки. Я чувствую, как по моим жилам течет жгучая смесь, и сцепляю зубы. Затем вижу Китнисс — она смеется, зовет меня к себе, чтобы вонзить мне в спину длинные волчьи когти. Быстро мотаю головой, прогоняя старые нежелательные воспоминания. Нет. — Она… она… — пытаюсь подобрать нужное слово, но в голове лишь звенящая пустота, — это Китнисс. Я нашел ее. Глаза доктора широко открываются — пальцы хватаются за край блокнота и с громким хлопком его закрывают. — Ты уверен, Пит? Это точно она? Уверенно киваю, прислушиваясь: не слышит ли нас Фелис? Я испек ей пирожные и усадил за познавательную передачу в своей спальне. Начинает першить в горле. — Пожалуйста, — я откашливаюсь, — помогите мне ее вернуть. Вы ведь вытащили меня. Это почти то же самое. Знаю, что он не может мотаться в Двенадцатый до бесконечности — хоть я и возмещаю его растраты. Похоже, Фелис придется уговорить на поездку в Капитолий. С замиранием сердца ожидаю ответ: один я уже бессилен. Мне страшно. Словно она сделана из тонкой бумаги, которая порвется при первом неаккуратном движении. Это сковывает мне руки. — Ты ведь понимаешь, что в случае Китнисс замешана психология, и только она? Я киваю. Конечно, лекарства здесь бессильны. Но все же… — Китнисс и Фелис смешались во что-то однородное. Словно буйабес. — Буйабес? — Аврелий долго смеется, снимая свои круглые очки. На стекло падает закатный луч, заглядывающий в приоткрытое окно, и я учащенно моргаю, пытаясь сосредоточиться на разговоре. Аврелий на мгновение замолкает, кажется, тщательно обдумывая ситуацию. Ловлю себя на том, что крепко сжимаю в кулаки дрожащие пальцы. Время словно остановилось: тугим желе оно оплетает меня со всех сторон, учащая биение сердца, боящегося услышать ответ. Мне нужно всего лишь знать, что есть смысл бороться. — Ты водил ее куда-то? — голос Аврелия выводит меня из транса, и я вздрагиваю. — В лес. Одобрительный кивок. — Как она себя повела? — Я увидел Китнисс. И даже поговорил с ней. Я… Меня прерывают поспешным жестом. Замолкаю, наблюдая, как пальцы доктора сплетаются в замок. Он всегда так делает, когда напряжен. — Нет никакой Фелис, Пит. Проходит несколько минут, прежде чем мне удается осознать сказанное. Хрипло смеюсь, стараясь подавить внутри себя странные жгучие волны. Сердце получает болезненный укол. — Я не понимаю… — медленно мотаю головой, пытаясь наладить сбитое дыхание. — Я не понимаю. — Ей изменили внешность с помощью ряда лучших пластических хирургов под руководством Плутарха. Затем стерли память. Девушка стала чистым листом. Я так предполагаю, что кто-то, кто приютил ее, дал ей имя. Только имя, Пит. Дышу ртом, словно выброшенная на сушу рыба. Каша в голове только сгущается. — Она оставалась чистым листом некоторое время, — продолжает Аврелий, — прежде чем не засорилась новыми воспоминаниями и эмоциями. — Но ее характер, — начинаю я, собираясь с силами, — он совсем не такой. — Характер? — доктор хмыкает, отрицательно мотая головой. — Предполагаю, что Китнисс Эвердин просто закалена ужасными условиями и положением, в котором выросла. Все это выработалось в привычку поведения. В определенную модель. Перевожу взгляд к окну, пытаясь осознать информацию. Багровый закат почти полностью поглотился серыми сумерками, медленно покрывающими небо. Я не знаю, грустить мне или смеяться — я запутался. Я… запутался. — Она помнит некоторые детали. Например, что я пью чай без сахара. — Процесс очищения памяти имеет свои изъяны, — Аврелий сдержано кивает, — это является фундаментом для возвращения прежних воспоминаний и эмоций. — Это возможно? — я задерживаю дыхание, напряженно всматриваясь в собеседника напротив. — Вполне. Я чувствую, как облегчение растекается по моему телу и убегает куда-то к кончикам пальцев. Позволяю себе сделать глубокий выдох, прикрывая глаза. — Пациента попросту погружают в искусственную амнезию. Она не лечится с помощью медикаментов. Я тебе уже говорил — психология. Я здесь бессилен, Пит. В отличие от тебя.

***

Ночь я провожу на диване в гостиной, не смея подняться к ней в спальню. Кажется, что я не подремал и минуты. В голове — голос Аврелия, проникающий в самые глубины сердца, дарующий тепло и… надежду? «Называй ее Китнисс. Это она и никто более». В комнату проникают первые, еще несмелые лучи, теплыми брызгами касаясь моего лица. Устало потягиваюсь, воссоздавая в памяти все то, что я услышал вчера вечером. Выходит, все это время я отчаянно искал Китнисс, а она всегда была рядом? Пытаюсь вспомнить, когда я начал воспринимать Фелис отдельно: ведь еще там, на холодном побережье, я называл ее своим именем. Страшно подумать, как сильно я запутался и как сильно позволил нитям сплестись в сотни тугих узлов. «Отведи ее на Луговину. К Эвердинам. Покажи свои картины. Порисуй с ней». Аврелий пообещал, что свяжется с пластическими хирургами, которые ее оперировали. А пока… «Выброси из головы Фелис, парень. Ее не существует. Так дело не пойдет». Бреду в ванную, обрызгивая лицо прохладной водой из-под крана. Под глазами — синие круги из-за отсутствия сна, но он мне не нужен. Меня переполняет энергия, и течет она из бьющегося, полного надеждой сердца. Уходит и мигрень, оставляя лишь легкое покалывание в висках. Слышу звуки — кажется, Китнисс спускается вниз. Прохожу к лестнице, наблюдая, как шаг за шагом она становится ко мне ближе. Жадно всматриваюсь в лицо, и с удивлением замечаю, что в нем намного, намного больше Китнисс, чем мне казалось: ведь я все это время отталкивал ненавистное мне чужое лицо, не замечая, что на нем висит безмолвная тень моей любимой, а зеленые глаза отливают серым оттенком. Это правда она, и никто более. — Ты голодна? — мой голос тоже очистился от той боли, что нависала надо мной еще вчера. Китнисс отрицательно мотает головой, округляя невинные, чистые глаза. Кажется, ей неловко, что она у меня гостит. — Я рад, что ты приехала. Надеюсь, ты побудешь у меня несколько дней? — я спешу ее успокоить, подавая руку. — Я хотел показать тебе свою мастерскую. Сердце мучительно ноет: кажется, будто свет в мастерской включается целую вечность. Я знаю, что она полностью обставлена портретами Китнисс, и я совсем не предполагаю, как же она отреагирует. Но взгляд Китнисс устремляется не к своим изображениям, а к портрету Руты, устеленной яркими цветами. Она медленно, на подгибающихся ногах, аккуратно к нему подходит, дрожащими руками касаясь деревянной рамы. — Кто тебе дал имя Фелис? — я набираю полную грудь воздуха. — Мэрин, — она быстро и испуганно ко мне разворачивается, так, что копна русых кудрявых волос бьет ее щеки. — То есть, на самом деле, твое имя может быть каким угодно? Неуверенный, но все же утвердительный кивок. Портрет Руты ее сильно манит, и девушка снова касается рамы, всматриваясь в нарисованное мной лицо. Ее плечи часто поднимаются в очищающих, широких вдохах, спина — выравнивается. — Тогда, — я впиваюсь пальцами в ладони, — лучше считать, что тебя зовут Китнисс. Она вздрагивает и, кажется, перестает дышать. Мою спину покрывает холодный пот — что же я наделал? Но проходит лишь небольшое мгновение, и затем она выдает: — Я тоже так считаю. Я широко улыбаюсь, и жестом руки подзываю ее к пустому мольберту. Китнисс никогда не любила рисовать. Вот и сейчас она неуверенно смотрит на кисти и краски, затем едва улыбается мне в ответ. — Ты художник. Это ты все нарисовал. Меня переполняет счастье. Доктор Аврелий мне здорово помог. Нить в моих руках, остается лишь размотать ее до самого конца. И узлов больше не будет. Она вспомнит. Я верю. Я беру темную краску, и делаю первые, но уверенные штрихи, которые позже превратятся в незатейливый силуэт птицы. Сойка-пересмешница. Китнисс, кажется, наблюдает за каждым моим жестом: и чем больше я вывожу знакомые ей линии, тем быстрее она поднимает свою грудь в прерывистом дыхании. Мы проводим в мастерской целый день, и мне давно не было так хорошо. Ей, кажется, тоже — впервые за все время, что я ее нашел, Китнисс расслаблена и спокойна. За окном догорают золотистые лучи заката.