iii. angst, er, au ; pg-13 — aint nobody
19 марта 2015 г., 19:51
Он находит его в самой дальней комнате; плавно, едва касаясь изломанными ступнями пола, тот танцует аритмично струящейся из колонок музыке — рассказывает свою маленькую, до боли знакомую историю. В бокале блестит алое вино; измазанные горечью пальцы старательно выводят буквы на мокрых губах; стены горят отпечатками — повестями; подаренными (не ему) поцелуями.
Тао танцует, не боясь лишений больше.
Сехуну хватает секунды, чтобы заболеть им; сотый, тысячный раз отравляющей остатки его кислорода лихорадкой. Сехун замирает в забвении, захлебываясь на гранях полупустого почерневшего бокала, растворяясь меж расплывчатых пряных слов, что ядовитой отдушиной на собственном языке — прямиком в плоть.
Сехун — центр его исповеди.
Тао танцует, не боясь осуждения впервые.
Его вылепленные бедра свободой пылают; каждое движение — полет за пределы этой стягивающей плетьми камеры. Он срывает с ног путы — он вырывается, оставляя красными мазками подсказки, где искать его в будущем; пусть горят самым ослепительным пламенем в свете взрывающих пространство петард; под сердце и в кровь, мешаясь с бесконечной музыкой. И уже не разберешь, от чего градус его тела неумолимо растет.
Тао танцует, рассказывая себе, ему и целому миру, наверное — «перестань меня сдерживать; мне бы в небо, пусти меня, пусти же».
Тао целует кровоточащими губами стены, а Сехуну бы пить эту самую кровь — заполнять свое высушенное нутро необходимой свободой, что жаждой разъедает его пустоту. Он следит за накренившимся бокалом, и пара мутных капель падает на пол — Тао скользит, изгибаясь обезоружено: «пожалуйста, не надо, только не в клетку, только не снова».
Сехун выбирается из своего позорного убежища и подхватывает его под опавшие крылья в шаге от поражения; его самая главная победа — не дать разбиться душевному.
Вот только бокал остается незамеченным, и в своем грохоте он оглушителен; осколки у их ног мелкие, до блеска наточенные. Губы на стенах из улыбок превращаются в олицетворение муки, а Тао все нипочем.
Тао продолжает танцевать, не скрывая негодования и боли. А Сехун подхватывает его на руки и, словно разгадав, почему окно в глобальный минус настежь распахнуто, несет прочь от обрыва. Тао горько плачет, уткнувшись в ключицы, и выцеловывает на остриях свои просьбы-обрывки, пока Сехун вынимает из его израненных ступней осколки и гладит, гладит, гладит, не в силах успокоить вовсе не воспаленную плоть.
Тао засыпает в его скрещенных на своей груди руках и во сне видит танцы на шатком парапете, а Сехун вытирает залитые его отчаяньем полы и тяжелее дышит, впитывая под корку разочарования о самом себе. Он устал, и ему бы уйти со скоростью вихря, что из-под оконной щели подгоняет ступни посиневшие, но нет ключа от собственноручно выстроенной клетки — его душащей любви.
Сехун лишь увеличивает громкость блюза и ставит на еще одну бутылку — рядом бокал на несколько сантиметров выше.
