it just comes so natural; it just comes automatic

Дыши — это слово теряет свою значимость в пафосе книг; его не пропагандируют рекламные щиты — лишь на влажных губах совершенно невозможного Чонина, которыми тот мажет по острию кадыка, заставляя в сумасшествии заходиться душными стонами, оно приобретает ярчайший окрас бесцветного беспамятства, что в результате — пожар на пальцах, которые Сехун ментально ломает о покатые плечи, впиваясь в маслянистую кожу до выбитых суставов, потому что целует он воздухом тем самым. От которого остаются пробитые легкие — в разрезе виднеются сквозные дыры. Выдыхай — его шепотом взрываются вены, когда Сехун, ветром вскруженный, из-за угла собственных бетонных стен, узлом сворачивая шею, провожает его, неспешно прижимающегося бедром к очередной ночной пустышке, остатки которой Сехун позже найдет белесой пылью на столе, где они так любят пятницами ужинать — играться в образцовых влюбленных. Смейся — Чонин это чертовски любит; чтобы раскатами безмятежной радости где-нибудь между четвертым и пятым часом — точно солнце, что не спеша окрашивает сумеречную серость его раздирающего глотку бессилия перед собственными навечно отравленными принципами, где ключ — свобода душевная. Смейся — Чонин воистину ненавидит эти заливистые ребячьи конвульсии, по последствиям которых Сехун перебирает ногтями заостренными россыпи грязно-синих звезд на коленях, что плавно поднимаются к бедрам. Смейся, Сехун, смешивая свою боль, радость, слезы, счастье; смейся, когда грудная клетка — решето заржавевшее; смейся, когда детонатор бомбы самодельной любимые руки вшивают в затылок. Смешивай и заставляй захлебываться своего искусителя — у опьяненных чужим безумием проще выигрывать. Дыши, Сехун, за все не услышанные признания, за боль от потери очередного своего человеческого, от обиды за мечты, что были проданы за гроши в рабство ему, который напротив, которому хорошо от твоей безукоризненной покорности; вдохни горечь табачного дыма, что он делит с тобой, а затем улыбнись. И смейся, собственноручно искажая его лицо, заставляя губы сжиматься до болезненной рези — его же это так бесит; смейся, когда он уверен, что оскорбляет тебя за твои же попытки к бегству объятиями своими, в которых глушит циничность мыслей. А затем успокойся на мгновение и снова выдохни шумно, чтобы воздух вокруг тебя вместе с последней блажью кольцом сомкнулся на его горле — подчиняя. Сехун упивается его несмелыми попытками быть ласковым; принимает губы, что своей сухостью кожу на щеке царапают, потому что понимает — он единственный, кому хватит сил добиться желанного — доказать свою значимость в потускневших от надуманной фальши глазах. Его кислород, что он в равных долях делит на вдохи и выдохи — бесконечен. Однажды он уничтожит его напускное отрицание чужого тепла. Простые истины — они дышат единым воздухом; и однажды Чонин обязательно попросить его порцию себе. А Сехун с улыбкой в ы д о х н е т — финальная точка.