Грани реальности

      Теперь он видит Джареда, но не слышит его голос. Это как-то неправильно, как-то не так. Дженсен хочет совместить звук голоса и живого Джареда, чтобы всё вернулось на своё место. Он просто хочет пережить всё это и двигаться дальше. Он просит об этом, закрыв глаза и повторяя без устали, а кончиками пальцев машинально водит по линиям на ладони Джареда, словно слепой, читающий по Брайлю. Время течёт медленно, как варёный карамельный сироп.       Невероятно сложно признавать свои проблемы, неудачи и ошибки. Понимание неправильности собственной системы координат приходит к Дженсену тогда, когда ему самому становится просто необходима поддержка Джареда.       Дженсен сверяется со временем, потому что четыре часа уже на исходе и Джаред должен вот-вот очнуться. Проходит пять минут, потом десять, а потом и ещё пять, но Джаред не приходит в себя.       Страх толкает Дженсена под локоть сказать сейчас то, что нужно было сказать Джею уже давно. Потому что на задворках сознания всегда маячит боязнь не успеть.       И Дженсен начинает говорить, но не о том, что хотел. Он громоздит знакомые конструкции из слов, но они виснут между ним и молчаливым Джаредом как сырое бельё. Дженсен не может остановиться и рассказывает всё, что произошло за эти несколько дней. Список того, что хочет рассказать Дженсен длинный, как «Сага о Форсайтах». Он говорит о своём прошлом вперемешку с глупостями, словно набивает ватой растянувшееся сверх меры время. Слова просто текут из него бесконечным ручейком, и он начинает рассказывать всё подряд, о чём вспоминает из своей прошлой жизни до Джареда.       — А когда я только приехал в Нью-Йорк, в квартале от того дома, что я снимал, около входа в метро всегда стоял чёрный мужчина с табличкой «На еду коту». И ты знаешь, — Дженсен сжимает ладонь Джареда. — Он всегда улыбался так, как будто только что выиграл в лотерею. И я выгребал из кармана всю мелочь за эту улыбку, потому что тогда мне казалось, что она единственная настоящая в этом городе.       Но теперь для него единственная что-то значащая улыбка — это открытая улыбка Джареда, и Дженсен замолкает на несколько секунд, чтобы восстановить предательски дрожащий голос.       — А ещё как-то в колледже мы с ребятами катались на досках недалеко от Сан-Диего. И знаешь, — он выдавливает из себя подобие усмешки. — Скажу тебе честно, натянуть на себя гидрокостюм – всё равно что влезть кому-то в задницу: утомительно, жарко и тесно.       Дженсен чувствует всё больше и больше страха. Это чувство наслаивается в нём, как змеиные кольца.       — Эй, — он сжимает неподвижные пальцы Джареда в своих ладонях. — Я хочу тебе сказать… М-м-м… Мне давно это следовало сделать, но… — Дженсен не знает, как назвать те мысли и ощущения, которые укоренились в нём ещё в старшей школе. У него непривычное и странное ощущение, когда собственные слова не складываются в осмысленное высказывание, но он делает над собой усилие и продолжает. — Джей, ты самое важное, что есть у меня. Я…       И тут Джаред возвращается.       — Привет, —хрипит он севшим голосом и смотрит на Дженсена.       — Джей…       Дженсен встает, близко наклоняется и прижимается к щеке Джареда своей щекой. И кажется, от накативших ощущений ему больше нечем дышать. Он чувствует, как сухие губы Джареда едва царапают ему висок, прикасаясь, и это самый лучший поцелуй в его жизни.       Когда Джареда выписывают через неделю, на улице накрапывает непонятно откуда взявшийся мелкий дождик. А они стоят, обнявшись, на парковке около машины Дженсена и никак не могут разжать руки.

***

      У них законные две недели отдыха, и Джаред тыкает на экран ноутбука пальцем в первое, что попадается ему на карте.       Они вылетают из Ла Гуардия и уже через четыре часа садятся в международном аэропорту Мельбурна во Флориде. А ещё через двадцать минут они уже в прибрежном городке Палм-Бей. Такси привозит их во вполне приличный с виду отель, и они въезжают на широкую асфальтированную парковку, гладкую, как небольшое озеро в штиль. Темнокожий пожилой таксист по дороге рассказывает, что в тёплое время года здесь всегда так — с позднего вечера и на всю ночь прибрежные улицы наполняются прохладным туманом с океана, похожим на лёгкую вату.       Джаред знает точно, что Дженсен бы мог дойти до подобного кафе вслепую, по запаху, так остро откуда-то тянет молотым кофе. Они заходят в совершенно обычное кафе, где витает такой необходимый Дженсену запах. Для начала они заказывают по чашке кофе и только потом принимаются изучать меню. Судя по повторяющемуся звуку, бармен, по совместительству судя по всему ещё и бариста, мелет драгоценные зерна небольшими порциями для каждой новой чашки, а перед ним бликует натёртым хромом, как алтарь, эспрессо-машина с несколькими ручками. Пар вылетает из сверкающего металлического жала в чашку и в окончании процесса вспенивает молоко. Девушка официантка, у которой тонкие браслеты на обоих запястьях, приносит им по чашке, где на пенной шапке нарисована птица феникс. Дженсен и Джаред переглядываются.       — М-м-м…— почти оргазмически стонет Дженсен. — Знаешь, звучит невероятно, — произносит он после первого глотка кофе. — Но судя по вкусу, здесь варят кофе, которым можно лечить клинические депрессии.       — Кажется, мне уже стоит начать ревновать к твоему страстному роману с этим благородным напитком, — с долей сарказма замечает Джаред, и Дженсен в ответ только неопределенно фыркает.       Минут через пять они оба, как по команде, оборачиваются на очень громкий и странный звук. Это зловещее рычание продолжается примерно секунд пятнадцать, и после этого бармен подаёт одному из посетителей двойной апельсиновый фреш с измельчённой ледяной крошкой, присыпанной сверху и напоминающей пивную шапку. М-да, такая соковыжималка явно стоила хозяину не одну сотню баксов и при желании, возможно, могла произвести сок даже из гранитного камня.       Они ужинают в этом же кафе вполне приличными стейками и порциями салата с рваными листьями и дольками маленьких помидоров черри. Вечер наступает так же ненавязчиво, как и наползает туман. Он передвигается так неправдоподобно быстро, что его наступление за окном можно увидеть своими глазами. Дженсен и Джаред заходят обратно в свою гостиницу, накидывают толстовки и идут к океану. И чем ближе они подходят, тем больше воздух напоминает солоноватый кисель.       Едва заметный туман царствует в городе с утра почти до самого полудня, когда солнце поднимается достаточно высоко для того, чтобы испарить воду из воздуха, а потом становится жарко.       Когда дует ветер с океана, город пахнет солёной водой и, наверное, ещё гниющими водорослями.       В эти дни после выхода Джареда из больницы и их отъезда они не вспоминают то, что произошло. Это кажется Дженсену странным, потому что Джей всегда любил поговорить. Они понимают друг друга с помощью полузнаков, полудвижений, полужестов. Даже по выражению лиц друг друга они понимают всё, что нужно. И такие моменты действуют едва ли не сильней и запоминаются крепче всяких слов. Но, несмотря ни на что, в воздухе всё равно отчетливо висит недосказанность.

***

      Дженсен просыпается на рассвете и некоторое время наблюдает за Джаредом. Тот крепко спит, как многие спят на границе рассвета. Раннее утро, Дженсен распахивает окно, и в комнату тут же лезет настырный океанский ветер. Снаружи несёт прохладой, словно из открытого холодильника. Видно, как прибрежный Палм-Бей начинает просыпаться. Под окнами по дороге проезжает пикап и везёт улыбчивую собаку, высунувшуюся мордой в окно, а из другого окна торчит доска для сёрфинга.       Каждый раз, как только солнце начинает скатываться к горизонту, они отправляются на пляж.       Они просто лежат на песке, а в нескольких метрах от них шевелится хмурый океан, и Дженсену хочется, чтобы эти волны смели всё, что произошло, как сметают редкий снег с подоконников Нью-Йорка зимой. Где-то по правой стороне от них слышатся глухие удары и плеск воды, с которыми волны бьют в краеугольный скальный грот. Город, оставшийся за их спинами, слегка потрескивает, остывая от дневной жары, а вот океан наоборот, шипит, как опущенный в воду метал после ковки. По небу медленно ползут облака, словно отлакированные и протёртые с отбеливателем. Таких нет в Нью-Йорке, зато когда-то были в Далласе.       — Джаред, — начинает Дженсен и зарывается пальцами тому в волосы. Они лежат на песке, Дженсен свернул себе под голову толстовку, а Джаред устроил свою голову у того на животе.       — Да?       Ему кажется, что у Джареда на кончиках ресниц осели мельчайшие частички океанской соли. Он хочет сказать Джареду то самое важное, что нужно было, наверное, сделать уже давно.       — Что, Дженс? — он елозит головой по животу, поднимая взгляд.       — Ничего, — вновь отступает Дженсен. Он целует его, и губы Джареда почему-то на вкус как дождь.— Всё нормально. — Он прикрывает глаза, чтобы Джаред не увидел его очередные шаги назад. Противная волна прокатывается по всему телу.       Непроизнесённые слова так и остаются мёртвым грузом на языке, и съеживаются как шагреневая кожа.

***

      Они проводят в Палм-Бей пять дней, наведываясь в тот самое кафе по нескольку раз в день и валяясь вечерами на пляже. Ночью они трахаются, но облегчения это почему-то не приносит, и напряжение нарастает между ними как приливная волна. Джаред пытается нащупать выпускной клапан, чтобы стравить давление, но все попытки бессмысленны и не приносят никакого результата. На пятый день Дженсену даже выходить из номера не хочется, потому что ему кажется, что вдохни он ещё немного просоленного воздуха с океана и у него вырастут жабры и перепонки между пальцами. И они покидают маленький городок на побережье Флориды, оставив общие недосказанные мысли барахтаться в вязком тумане и влажном прибрежном песке.       Сухой Нью-Йорк пьёт из них накопившуюся в Палм-Бей прохладу, как из колодца, выдувая понемногу остатки ватного тумана и океанский бриз.       Уже дома, в своей квартире, Джаред наблюдает за молчаливым Дженсеном, который и до всей этой истории не особо любил трепаться, не то что он сам, а сейчас так вообще практически замолчал. Это напоминает стробоскоп, который выхватывает определённый момент их общей жизни — щёлк, щёлк, щёлк— и в каждом таком стоп-кадре молчаливый и задумчивый Дженсен.       А сам Дженсен щелкает пультом телевизора и ни на чём не останавливается. На экране с разницей только в значок телеканала мелькают суровые сериальные люди с серебряными висками и прямыми спинами, парадная униформа и церемониальные гробы, укрытые флагами, следственная работа, детективы-юристы и прочая загадочная муть, и у всех какой-то почти одинаково неуловимый саундтрек на заднем плане. Мелькающие картинки не вызывают никаких эмоций, потому что лакированно-показательные будни цэрэушников его мало волнуют. Он-то знает, что происходит на самом деле. Передозировка патриотизма у Дженсена уже скрипит на зубах. Его предаёт язык тела, который по выразительности ни в чём не уступает вербальным средствам и — уж Джареду ли этого не знать —выдаёт с поличным не хуже отпечатков пальцев.       — Дженс? — пытается начать разговор Джаред. Он подходит и обнимает со спины, устраивая свой подбородок у того на плече.       — У меня всё хорошо, — врет Дженсен и ведёт головой, трётся виском о Джареда, подставляясь под ласку.       — Знаешь, это самая популярная фраза у пациентов различных реабилитационных отделений и клиентов психотерапевтов, сидящих на прозаке, поскольку сейчас всё не должно быть хорошо. Ведь так?       Джаред видит неловкий смех, неуверенные движения и убегающий взгляд Дженсена. Разговор вполоборота друг к другу, и Джареду хочется закричать: «Что, блядь, происходит?».       Возможно, Дженсен с ним согласен. Но, по крайней мере, так его научили в детстве родители — жаловаться нельзя, плакать запрещено. А вот взрослая жизнь научила держать подбородок плотно прижатым к груди, чтобы при ударе в челюсть не терять ориентации.       Ночью Джаред не может отнять свои руки, прикасаясь везде и одновременно. А Дженсен пытается его успокоить: целует в висок, в шею, в подбородок — куда достаёт, но Джареда словно колотит, как в лихорадке, крупной дрожью, потому что он, блядь, не может вытянуть Дженсена.       — Спокойнее, Джей… Тише, тише.       — Дже-е-енс, просто вернись ко мне, — тихо просит Джаред, и Дженсен целует его так долго, нежно и упоённо, что у Джареда устают губы.

***

      Дженсен просыпается среди ночи оттого, что ему снится темнота, люминол и синий свет в той квартире, где держали Джареда.       Он встаёт с кровати и идёт на кухню. Так-то Дженсен не курит, но у него завалялась пачка сигарет с какой-то вечеринки. Он, не включая свет, выдыхает горьковатый дым в полуоткрытое окно.       Он думает о Джареде. Дженсен выучил его уже за столько лет.       Джаред всегда засыпает на боку, пристроившись за спиной. У него привычка разглядывать мелкие морщинки-лучики в уголках глаз Дженсена и шутить, что даже если этот мир рухнет, эти лучики всё равно останутся. Он каждый раз повторяет Дженсену, что любит и, несмотря на ответное молчание, всё равно ждёт ответа, так же, как одуревший мотылёк продолжает биться о стекло фонаря.       Он молчит по утрам и ждёт, пока Дженсен не выпьет несколько первых глотков кофе, чтобы стать «тем самым Дженсеном», к которому он привык и знает. Иногда Джаред долго-долго наблюдает за Дженсеном, и как только они встречаются взглядом, он только улыбается мягко, но продолжает смотреть. Джаред не боится банальностей.       Он обнимает со спины и целует чуть ниже мочки уха. Он не боится любить, не боится показаться смешным и смотрит при этом прямо в глаза. Джаред хранит огромное количество барахла, несмотря на все уговоры Дженсена избавиться от мелкого хлама. Во всё, чем бы ни занимался Джаред, он полностью вовлекает всё своё тело — он жестикулирует, на всю катушку используя мимику и невербальные жесты. Он словно не умеет делать всё вполсилы — любить, думать, работать, двигаться, разговаривать и есть.       Он пьёт эту жизнь из горлышка, не дожидаясь пока судьба разольёт ему в высокий хрустальный фужер.       А вот пьяный Джаред — это его особенное состояние, когда с ним медленно и непросто разговаривать, как идти под затянувшимся осенним дождём. Когда Джаред злится, он звенит, как тонкая струна, расправляет плечи и спину и говорит очень серьёзно и спокойно. В такие моменты на три метра вокруг Джареда воздух наэлектризован, как перед грозой.       Даже в сексе Джаред особенный, он похож на огромную мембрану или резонатор. И он вибрирует так, что кажется, будто в момент его оргазма вокруг начнут разбиваться предметы. Джаред, он как газ, заполняет собой всё окружающее его пространство. Он входит в помещение, поправляет непослушные волосы, делает шумный вдох, и готово — никто даже не оглядывается, но все уже точно знают, что это Джаред.       Дженсен не знает ни одного человека, у которого бы на лице не обозначались бы так ясно все внутренние эмоции. Они горят на нём, как следы в ультрафиолете.       Дженсен точно знает — Джаред тот, с кем он хочет просыпаться по утрам.       Да, Дженсен давно научился скрывать свои истинные желания за привычными схемами и отговорками. А Джаред — он не такой. Но Дженсен никогда не умел вести подобные разговоры, и ему кажется, что если он скажет слишком много, то потеряет какую-то часть самого себя. Это как детские травмы, вырастающие во взрослые неврозы.       У Дженсена монохромность его разговоров о чувствах, словно показное — то, что предназначено «для всех», — приколочено к фасаду его жизни, а истинные желания задвинуты на чердак, и он вполне осознаёт, что имеет полную возможность провести так свою жизнь. Пряча нереализованные слова и свои законсервированные эмоции. Немногие способны быть предельно честным и откровенным не только перед окружающими и перед самими собой, а в первую очередь, перед очень близким и любимым человеком. Дженсен прекрасно знает, что ни разу не сказал Джареду этих слов. Он вообще ещё никому их не говорил, считая, что время для этого ещё не пришло. Но, как показало всё произошедшее, жизнь — дама практичная и второго шанса может и не дать.       Да, этот внеплановый апокалипсис выбил из-под ног Дженсена твёрдую почву.       Смотреть в лицо своим ошибкам непросто. Это как со змеёй, пережившей свой яд — вроде и не опасна уже, а укуса всё равно боишься. Много лет Дженсен верил в своих призраков, как в закон гравитации, и сейчас пора просто выбросить их, как разряженный пистолет отбрасывает назад затвор как белый флаг.       Да, Дженсен понимает, что один запах самого Джареда стоит дороже, чем чтобы то ни было в его жизни. А ещё он понимает, что все его собственноручно выстроенные барьеры — это херня, морок, отмирающие щупальца своего же прошлого. Это как чужеродный эмбрион в организме, который нужно удалить.       Сколько смелости требуется для признания в любви, Дженсену даже тяжело вообразить. Ему проще поджечь ад, чем такое. И готов ли он продолжить путешествие в собственном эмоциональном вакууме?       Так вот, признаться в любви прямо в лицо человеку, который тебе дорог, – невероятно трудно. И именно в этом и заключается сила, смелость и достоинство.       Врачеватели душ человеческих часто говорят, показывать собственные эмоции близкому человеку — это нормально, это разрядка и облегчение.       Вместе с дымом второй сигареты Дженсен низвергает свои страхи, непонимание и даже отторжение, когда-то очень давно собственноручно возведенные им на пьедестал и вытаскивает наружу то, что всегда было спрятано глубоко, подальше от чужих глаз. Потому что это Джаред, он – не кто-то. Он тот человек, ради которого Дженсен готов пойти на очень многое, чтобы сделать его счастливым.       Все эти размышления похожи на длинную дорогу по коридорам, которая, в конце концов, приводит в нужную комнату. И чтобы отыскать нужную дверь, Дженсену пришлось долго-долго идти наощупь в темноте.       — Эй, — неожиданное и тихое появление Джареда за спиной обрывает внутренние рассуждения Дженсена. Тот обнимает его за талию, положив подбородок на плечо, и Дженсен кожей чувствует приглушённый стон в шею. — Ты куришь…       — Не спалось.       — Да, я заметил, что в последнее время ты часто просыпаешься среди ночи.       — А ты почему не спишь? — лучшая защита – нападение. Дженсен, наверное, по привычке, всё ещё пытается не говорить о чувствах.       — Дженс, послушай, — Джаред из расслабленного состояния за спиной напрягается, словно собирается для прыжка. — Я тебя люблю. Но я хочу, чтобы ты поговорил со мной. Мы не чужие друг другу, а жить так, как ты...       Джаред не договаривает, расцепляет руки и уходит. И от этой пустоты, оставшейся после объятий, на Дженсена накатывает знакомое чувство падения в пропасть, но, кажется, на этот раз совсем не от отчаяния.       Когда отбрасываешь сомнения, сожаления на выходе не получаются уже автоматически.       — Повтори.       — Что? — оборачивается Джаред. Свет падает на него с окон, какой-то призрачный и неясный, и даже в этом полумраке заметно как Джаред хмурится.       — Повтори то, что ты сейчас сказал.       — Я сказал, что так жить, как ты…       — Нет, раньше, — обрывает его Дженсен и трёт переносицу пальцами, закрыв глаза.       — Я просил тебя поговорить со мной, — Джаред продолжает хмуриться, потому что он совершенно не понимает, к чему ведёт Дженсен.       — А ещё раньше, Джей? — просит Дженсен и подходит на несколько шагов ближе.       — Я сказал, что люблю тебя. И ты это… знаешь, — Джаред как-то совершенно неуверенно запинается. — Я думаю, что знаешь. Потому что…       Дженсен кладёт ладонь Джареду на щёку, большим пальцем поперёк прикасается к губам и прерывает сбивчивый поток слов. За шаг до нуля назад поворачивать уже поздно...       — И я, Джей… И я… Люблю тебя.       Оказывается, это выходит плавно, мягко и спокойно одновременно, и звучат эти слова именно так, как и должны, – словно во рту у Дженсена тает квадратик молочного шоколада. И всё меняется. Дженсену кажется, что он не узнаёт сам себя – он словно стал другим, будто в нём проснулась другая сторона, ранее никогда и никому не показываемая.       Такой Дженсен проявляется и отпечатывается в памяти Джареда как старая фотография на полароидной карточке.