Sleeping Bunny (novel)/ Спящий кролик (новелла)

Такахаши переобувался у дверей, и незаметно подошедшая мама застала его врасплох, будто он занимался чем-то плохим. — Куда ты уходишь, Хирокацу? — Погуляю немножко. Вернусь перед ужином… — пробормотал неловко. Проворчала в ответ что-то вроде: «Н-да? Правда?» — и исчезла в его комнате, вернулась, неся в руках серый шарф. — Одевайся теплее, а то простудишься. У тебя такое слабое здоровье. — Хорошо, мам… — Послушно накрутил вокруг шеи шарф. Она беззаботно откинула назад волосы цвета соли с перцем, вздохнула: — Тебе тоже надо поскорее жениться… Виновато улыбнувшись, поспешно выскочил наружу, пока слабый намёк не перерос в длительную дискуссию. Небо затянуло тяжёлыми серыми тучами, контрастом подчеркивая белизну сугробов и создавая впечатление глубокой ночи, несмотря на стрелки часов едва переступившие через четверку. Такахаши редко и ненадолго приезжал в родной город Хамамацу. Помнится, последний раз три года назад после смерти его дедушки, но и тогда не остался из-за планов на следующий день. У него были хорошие отношения с родителями, он любил свою сестру и племянников, но, стоило приехать, как вся семья заводила долгие душещипательные разговоры о браке, вполне естественные в его возрасте, но не становившиеся от этого более приятными. Они только невыразимо утомляли и усиливали чувство вины. Мама каждый раз настойчиво допытывалась, не встречается ли он с кем-нибудь, и приходилось отговариваться фразами: «У меня слишком маленькая зарплата», или «Я ещё не встретил никого подходящего». В этот раз Такахаши приехал домой на похороны дальнего родственника. Мама не особо настаивала на его приезде, а сестра вообще не пришла, скорее всего, погруженная в заботы о своем старшем сыне, который сдавал экзамены в среднюю школу. Ветер принёс шум и запах океана, и Такахаши, до того бесцельно шагавший по главной улице, поднялся на безлюдную дамбу. Похоже, других ненормальных не потянуло на побережье в такое ненастье. Уставился на тёмную, грязного оттенка сине-серого воду, вздымающуюся высокими волнами. «Волны кажутся ближе из-за того, что я взрослый», — скользнула мимолётная мысль. Ещё раз подумалось о разнице между местом, куда он не мог вернуться, даже если бы попытался, и местом, куда не смог бы вернуться, даже если бы хотел. Вскоре бивший тело озноб одержал победу над открывавшимся видом, Такахаши вернулся на проспект, зашагал в сторону порта: всё-таки домой прямо сейчас возвращаться не хотелось. Дома выстроились по одну сторону от дороги. Улица и окрестности не слишком изменились со времён его детства. Определённо это именно то место, о котором хотелось забыть. А вот и средняя школа. Мальчиком он проводил в ней по пять часов в день. Откуда-то выползла и сонно проморгалась ностальгия, его шаги ускорились, сорвались на бег. У ворот он уже задыхался, пар облачками вырывался из полуоткрытых губ. Случайно коснувшись столбика ворот, испуганно дёрнулся и недоуменно посмотрел на здание. Оно оказалось намного меньше, чем помнилось. На школьном дворе трое детишек играли в футбол. «Ворота» и «черта» постоянно менялись. Такахаши стал в свободном уголке и, увлёкшись, следил за игрой. Желудок заныл снова. Устойчивое нежелание идти домой не отпускало. Поглубже спрятал подбородок в воротник. Он и ребёнком знал, что от долга, висящего над душой дамокловым мечом, никуда не деться, и пусть сейчас подразумевался другой «долг», но от этого знания тоска наваливалась только сильнее. Прилетевший к ногам мяч вырвал из невесёлых раздумий, заставив вернуться в реальность. Вскинул голову, показал жестом, что всё в порядке, дети с облегчением отошли, и Такахаши слегка вздохнул. — Дети, вы из шестого класса? — прогремело от главных ворот. Мальчишки замерли. — Уже пять часов. Идите домой, пока не стемнело окончательно. Они с сомнением переглянулись, но послушно подхватили мяч и ушли. В тоне звучала непоколебимая уверенность в своём авторитете и в последующем выполнении приказа. Вероятно, мужчина, стоявший в воротах, — учитель. Он не ушёл даже после того, как на площадке они остались вдвоём. Пока Такахаши думал почему, «учитель» медленно подошёл к нему. Мужчина года на три-четыре старше. Одетый в толстый свитер. Такахаши кинул взгляд на лицо: бородатый. — Я хочу закрыть ворота. Не могли бы вы уйти? — Я… я прошу прощения, — вскочил, торопливо зашагал к выходу, но его остановил окрик: — Эхм… возможно ли, что вы Такахаши? — А-а-а, да… — удивился, что мужчина знает его имя. Мужчина счастливо засмеялся, фамильярно похлопал Такахаши по плечу: — Я узнал тебя по голосу. Они знакомы? Почему он обращается так неформально? Кажется, собеседник заметил его трудности. — Не можешь меня вспомнить? Склонённое к его лицу лицо, взгляд… неясное воспоминание забрезжило в памяти. Не может быть. — Ичиносе. — Да, это я, — снова хлопнул его по плечу. Такахаши присмотрелся и нашёл сходство с его детским обликом, отпечатавшимися в памяти линиями носа и форме рта. — Если уж вернулся, то должен был мне позвонить, ты бездушный маленький гадёныш. — Прости, — выдавил полузадушено. — Двадцать лет прошло. Я скучал. Что принесло тебя сегодня? — по привычке заглянул в опущенное лицо Такахаши. Такахаши по природе своей интроверт, и ему всегда было сложно выражать свои мысли вслух, он прятал лицо, и Ичиносе, разговаривая с ним, приходилось наклоняться. — Похороны родственника… — О, ясно, — понизил голос. — Тяжело, наверное. Порывистый ледяной ветер, смешавшись с мокрым снегом, хлестнул по щекам. — Где ты сейчас живёшь? — поинтересовался Ичиносе, передёрнувшись от холода. — В городе. — Ясно. Говорить как-то стало не о чем. Он не мог выносить неловкую тишину и думал, что бы сказать подходящего случаю, но почему-то ничего не приходило на ум. — А что ты здесь делаешь? — вопрос Ичиносе заставил высунуть нос из шарфа. — Холодрыга такая. Я, когда увидел подозрительного типа, глазеющего на ребятню, решил, что извращенец какой-то. Н-да, его опасения имели смысл. Мало ли, кто тут бродит. Такахаши печально усмехнулся. — Я почти не приезжаю сюда. Да и времени обычно в обрез. Мимо проходил… и вот, ностальгия… — Эм-м-м… — тихо промычал Ичиносе. — Тогда почему бы тебе и в школу не зайти? Я тут учителем работаю. Веду у пятых классов, и у них же классный руководитель, правда, их всего два... — Школа закрыта. Как я могу войти? Ичиносе громко расхохотался: — Если нас поймают, я всегда могу наврать, что мы собирались выпить, а я кошелёк забыл в школе, — лицо его засветилось шкодливостью, как у мелкого шалопая, придумавшего каверзу. Несомненно, именно из-за его детского выражения Такахаши согласно кивнул, не задумываясь. — Ты такой правильный был, ни за что бы не предположил, что ты мечтал на парте посидеть… — Ну, я тоже был ребёнком. Ичиносе цыкнул сквозь зубы и пробормотал: — Кстати об этом, кем ты работаешь сейчас? Сердце чуть не остановилось. Он и не думал скрывать, но почему-то сомневался. — Я учитель современного японского в частной школе. — Правда? Ты тоже учитель? — распахнул глаза. — Угхм, да… — Ичиносе пристально наблюдал за ним, и Такахаши, испытывая неловкость, старался не встречаться с ним глазами. Друг скрестил руки на груди и что-то неопределённо промычал. — Ну надо же, а я-то думал, что ты выберешь работу, где сможешь реализовать себя. Профессор там или служащий. Такахаши иронично улыбнулся в ответ: — Я не настолько упорный. — Охм, да? Но ты всегда вовремя делал всю домашку, да? — Делал всё, что нужно, но не более того, верно? — Это само по себе впечатляет… — пробурчал. Покопавшись в карманах толстовки, выудил оттуда сигареты, зажал одну губами. — Но я поверить не могу, что ты работаешь в старшей школе. У них как раз переходной возраст и общаться с ними тяжело, да? — Ну-у, я ничего особого не ждал от учительской работы, поэтому не заморачиваюсь. — Эгхм… — прочистил горло. — А так работать не скучно? Не то чтобы последний вопрос прозвучал обвинительно, но ответить на него было нечего. — Так как-то совсем невесело. Только начал работать — и сразу оценил все «прелести» учительских реалий. Дерьмовая зарплата и ученики, постоянно доставляющие проблемы. Разве не раздражает? — Думаешь, в компании ничего бы не раздражало? — Компания и школа — разные вещи, — выдохнул облачко дыма, ненадолго окутавшее их мутной завесой. — Я тоже был учеником, но они… наглые, ранимые, с весьма ограниченным кругозором… и это всё на фоне абсолютного отсутствия присутствия каких-либо признаков стыда и совести. Просто не привыкну к ним. Не получается найти общий язык. Такахаши, зациклившись на прошлом, не пошёл работать по специальности, полученной в колледже, а вспомнив детскую мечту Ичиносе, в желании иметь с ним что-то общее устроился работать учителем. — Это как будто… мне придётся общаться с людьми, если не будет иного выхода. — Правду говорить не хотелось. Правду, в которой друг стал главной причиной, хоть и не единственной. — Тогда мне казалось, что я останусь в полной изоляции, если поступлю по-другому. Ичиносе внимательно слушал, но ничего не говорил. Именно этого бородатого мужчину за тридцать он когда-то любил… *** Всё началось в первом классе средней школы. Переходный возраст, сексуальное развитие и друг, внезапно показавшийся невообразимо привлекательным. Несмотря на странность влечения к человеку одного с ним пола, тело плевать хотело на доводы разума и загоралось от случайных касаний. И когда они переодевались. И когда плавали, он не мог отвести взгляда от его плавок. Приятное, тёплое возбуждение и отвращение к себе сменяли друг друга, и все мысли заполонялись одним Ичиносе. Ичиносе, который в третьем классе во время каникул завёл себе девушку. Такахаши тогда проплакал всю ночь и решил перевестись. Первая любовь и разбитое вдребезги сердце, разрывавшееся, казалось, каждый раз, стоило другу заговорить о своей девушке, и бесконечные слезы, ничуть не уменьшавшие боль. И на летний фестиваль Ичиносе собирался пойти с ней, а не с Такахаши. У которого из-за душевного раздрая всё из рук валилось, и он весь день не выходил из своей комнаты. Дошло до того, что одно упоминание её имени вызывало слезы. Постепенно Такахаши начал уставать оттого, что его ранило любое небрежно брошенное слово. И понимание, что Ичиносе не ответит на его чувства, которые никогда не исчезнут, доводило до изнеможения. Они планировали поступать вместе в следующем году в близлежащую государственную старшую школу, но Такахаши услышал, что девушка Ичиносе тоже туда готовится, и выбрал другую в городе. Ни родители, ни учителя не заинтересовались, почему он вдруг захотел в школу выше по уровню образования. Вступительные экзамены были в разные дни, поэтому, даже если бы он провалился, поступил бы в другую школу. На третьем году обучения они не попали в один класс, поэтому Ичиносе до дня их выпуска не знал, что Такахаши поступил в городе. Друг, потрясая аттестатом, ругал его на чём свет стоит и выглядел по-настоящему обиженным. Видеть его расстроенное лицо было невыносимо, и Такахаши врал, изучая пол, что хотел бы учиться больше. С начала весенних каникул он не связался с Ичиносе ни разу и почти мог представить насколько тот зол. Ближе к концу марта сдался и всё-таки позвонил. Друг, видимо, всё ещё ярился – неловкая тишина все длилась и длилась – но всё равно в конце предложил увидеться. Такахаши соврал, что согласен. В день их выпуска Ичиносе демонстративно отвернулся и Такахаши решил, что они не встретятся снова и пора бы уже изжить свою безнадёжную влюблённость и защитить себя. Ичиносе навсегда останется в его сердце. Пусть он годами не видел его лицо… нет, точнее, почти забыл, как тот выглядит, но боль осталась неизменной, не исчезая, пылью горечи оседая на дне души. А если они когда-нибудь встретятся, то сердце непременно забьется как сумасшедшее. Но всё вышло гораздо прозаичнее. Возможно, потому, что спустя долгое время его любовь наконец стала частью прошлого. Только он не сознавал… Эта любовь тянулась и тянулась годами. И точку в её тоскливой обречённости поставил его любовник. — Ты не ладил с одноклассниками. Пока все веселились, ты куда-то исчезал, и я тебя искал, и находил в каком-то уголке класса с книжкой, и я думал, что тебе нравится сидеть одному. — Я плох в общении, только и всего. — Но ты же нормально общался со мной. Ну ладно, я по большей части нёс сумбурную чепуху о себе, но всё равно. Мне всегда хотелось узнать, о чем ты думаешь, о твоем внутреннем мире. В его сознании крутились похотливые фантазии. Определённо не то, что можно охарактеризовать как «мир». — Мы с самого детства были вместе, но я никогда не понимал смешно тебе, грустно или ты злишься… Такахаши выглянул в окно, точно хотел сбежать. Снег сыпал крупными хлопьями. — Ау, ты меня слушаешь? Нервно обернулся, подтвердил, что да, слушает, и грустно улыбнулся: — Я слушаю, но ты задел больную мозоль. — Я не жалуюсь. Ты мне всё равно нравился. Слова не имели особого подтекста, но сердце по какой-то своей прихоти совершило кульбит. — Мне нравилось проводить с тобой время. Хоть ты и молчал по большей части. С тобой мне не нужно было притворяться кем-то другим. Только с тобой мне не хотелось казаться лучше, чем я есть… Поэтому… мне хотелось с тобой дружить. — Спасибо. — И что бы это значило? — Ты хотел дружить таким, как я. — Клянусь, я тебя вообще не понимаю … — пожал плечами. — Всё это время я думал, ты ненавидишь меня. Ну, то есть ты поступил в городе, конечно, это твоя жизнь, но мы тогда практически не разлучались, а ты ни слова не сказал. Как будто не доверял мне. Я так обиделся, всё надеялся, что ты хоть на летних каникулах позвонишь, а ты нет… И я не выдержал, и пошёл к тебе домой, но твоя мама сказала, что ты не приехал … мне было так одиноко. Он знал от мамы, что Ичиносе приходил. Но боялся своих чувств и, разумеется, не вернулся. — Я набрался мужества и написал тебе, что женился. Думал, что если ты ненавидишь меня, то моё письмо вызовет только раздражение, но я, правда, хотел наладить с тобой связь. Поэтому написал… Ты получил моё письмо? — Да. — Знаешь, — Ичиносе прикрыл лоб правой ладонью, пряча страдальческое выражение, появившееся на лице, — мог бы, по крайней мере, отделаться стандартным ответом. Я же указал там свой адрес и телефон. О его женитьбе Такахаши услышал от матери ещё до письма, но, несмотря на минувшие десять лет, невероятно живучая привязанность, угнездившаяся в душе, не давала покоя, и он так и не смог встретить никого, кто бы заставил испытывать похожие чувства. А тут эта новость. Его любимый женится. И теперь-то уж точно не было ни малейшей надежды, что они будут вместе, и сердце кровью обливалось, как в первый раз, оттого письмо нераспечатанным отправилось в мусорку. Обогреватель вертел лопастями, издающими лёгкий хлопающий шум. Зазвонил телефон. Мама. Должно быть, волнуется, что он до сих пор не вернулся домой. — Друга встретил. Начинайте ужинать без меня… Ичиносе отрешённо наблюдал, как он попрощался и убрал мобильный в карман. — Уходим? Я голодный. — Ичиносе поднялся, выключил обогреватель. В классе стало тихо. Такахаши подошёл ближе, ещё раз поблагодарил его: — Я рад, что мы встретились сегодня. — Ичиносе странно хмыкнул и направился к выходу из комнаты. — Ичиносе? — Могу я спросить кое-что? — повернулся с серьёзным лицом. — На самом деле ты же меня ненавидишь? — Вовсе нет, — кажется, отрицание вышло неубедительным. — Я знаю, ты избегал меня. Не щади мои чувства, а скажи правду. Смятение явственно обозначилось на лице Такахаши, и Ичиносе надавил сильнее: — Знаю, что это по-детски глупо и бессмысленно, и знаю, что только расстраиваю тебя, но всё это время я действительно переживал из-за этого. И я представить не мог, почему ты избегаешь меня… Нет. Неправда. У меня было несколько догадок… — голос изменил ему. Друг вздохнул. — Я был счастлив, что ты, о котором все говорили «мечтательный тихоня» и «не от мира сего», только со мной общался. Поэтому я не хотел делиться тобой ни с кем и на вопрос, какой ты, отвечал, что ты скучный и необщительный… Ты знал о том, каким недоумком я был, да? — мужчина, которому было уже хорошо так за тридцать, с трудом выдавливал слова, а лицо его мучительно исказилось. И так не блиставший навыками ораторского искусства Такахаши растерялся, не зная, что сказать. — Я вел себя как самый настоящий кретин. Даже вспомнить стыдно. До сих пор, — бессильно уронил голову и пробормотал извинения едва слышно. «Конечно, чувства наши различались, но мы всё равно они хорошо друг к другу относились». — Мой классный руководитель в начальной школе не раз говорил мне заводить побольше друзей, но мне было сложно. Ичиносе медленно вскинул взгляд. — Одного тебя мне вполне хватало. Поэтому не волнуйся на этот счёт, — подумал, что больше не может скрывать правду от своего друга, который честно признался в своих чувствах, освобождаясь от прошлого. Такахаши сжал кулаки, прикусил губу. — Ичиносе… — попытался произнести нейтральным тоном, но голос невольно повело. — Я гей. Друг снова уронил голову. — И я любил тебя. Ичиносе спросил разрешения и, закурив, присел возле какого-то класса. Подумав, что странно разглядывать его обувь, Такахаши устроился прямо на полу неподалеку, рассматривая его профиль. Друг бездумно выдыхал дым в потолок. Какой будет реакция? Сожаление? Отвращение? Не важно. Такахаши подготовился к любому варианту. Тепло осталось в закрытом классе, его зазнобило, и Такахаши автоматически плотнее закутался в пальто. — Я думал, такое только в кино бывает, — Ичиносе поднялся, сходил за пепельницей. — Я удивлён, но не в шоке, впрочем, наверное, до меня ещё не до конца дошло. — Н-да? Лёгкий смешок, пожатие плечами: — Ну да, жизнь вообще такая, хм? Он засмеялся вместе с ним, внезапно ощущая горячую влагу на щеках. Поспешно вытер глаза, но слёзы всё никак не останавливались. Наверное, потому, что сковывавшее долгие годы напряжение неожиданно отпустило. — Не плачь. Не такое уж это большое дело… — пробормотал бывший одноклассник, как будто успокаивая, а затем легонько потрепал его по голове. — Я… — продолжил всхлипывать не в силах остановиться, и Ичиносе протянул ему платок. — Я в первый раз кому-то рассказал, — сжался в комок, вжимая голову в плечи. — Я боялся… Продолжай он молчать, никто бы так и не узнал. Никто бы не ненавидел его. Так намного проще. Намного проще, но… врать не хотелось. Хотелось серьёзно ответить на его честность. — Спасибо, что сказал мне. Ты смелый. Слёзы потекли с новой силой: — Я так рад, что признался именно тебе, — признался трескающимся голосом. — Я рад, что влюбился в тебя. Понимание, что его любовь всегда будет безответной, приносило боль и приводило в отчаяние. Безысходность и невозможность избавиться от этой любви заставляли проклинать свои склонности. Он годами обижался на злополучную судьбу, из-за которой они не могли остаться друзьями. И то, что сейчас Такахаши получил от него, было самым лучшим концом для первой любви, на который он когда-либо мог надеяться. И сейчас он выплакивал все накопившиеся слёзы. Позже пришёл в себя, вернулось смущение, но ни намёка на старые чувства. Ичиносе сидел рядом, его молчаливая поддержка согревала сердце. Такахаши повернулся на звук: Ичиносе, как ребёнок, щёлкал зажигалкой. Рядом с пепельницей валялась пустая пачка. Их глаза встретились и Ичиносе спросил серьезным тоном: — Я тут немножко задумался, ты ещё влюблён в меня? — Что?.. — Ты всё ещё хочешь стать любовниками или что-то типа того? Рассмеявшись чужой боязни ранить его, Такахаши отрицательно мотнул головой: — Ничего такого. Не волнуйся. Кроме того, я кое с кем встречаюсь, поэтому… — Что? — переспросил Ичиносе ошеломлённо. — Ты с кем-то встречаешься? — Да. — Хм-м… Могу я спросить, какой он человек? Он снова рассмеялся из-за неуверенного тона Ичиносе. — Милый… хотя и моложе меня… Перед внутренним взором мелькнуло любимое лицо. Они жили раздельно, но он редко появлялся у себя в квартире, предпочитая проводить время у Такахаши. На днях ночевал у себя после долгого отсутствия и жаловался, что в собственном доме неуютно и чувствуешь себя чужаком. — И как давно вы встречаетесь? Посчитал на пальцах. Насчитал восемь лет. — Довольно долго. Может, это и казалось долгим временем для окружающих, но для Такахаши последние восемь лет пролетели в один миг. Мальчишка-школьник закончил колледж и нашёл работу. Он мог только беспокойно наблюдать за его взрослением, как за огранкой бриллианта, источающим слепящее сияние. — Одна из знакомых сказала мне, что любовь длится в среднем пять лет. Вне зависимости от того, супруги вы, или любовники. Или, может, у вас связь на стороне. Любовь постепенно сходит на нет. И частично я согласен, но что насчёт тебя? Сейчас, спустя восемь лет, тебя ещё не тошнит от него? — Нет, — уверенно ответил Такахаши, подкрепив свои слова отрицательным жестом. — Должно быть, вы с ним действительно хорошо совместимы, — саркастично улыбнулся. — Словосочетание «цикл любви» приводит меня в ужас. И чувствую себя таким глупым, когда к тому, что я считаю «судьбой» кто-то легкой рукой клеит ярлык, приписывая к человеческим моделям поведения. Его коробило то, что его отношения обозвали «хорошей совместимостью» и то, что Ичиносе так относился к любви, но и неправильно игнорировать чужое мнение, настаивая на своём. — Даже я считаю себя скучным и утомительным. И ещё с кучей недостатков, но… — Такахаши крепко прижал ладони к бёдрам. — Я буду стараться изо всех сил, пока не пойму, что больше не могу быть с ним. Что это все напрасно. — Делать всё возможное — замечательно, но что ты станешь делать, если это будет действовать ему на нервы? Не в бровь, а в глаз. — Это… — Также важно знать, когда следует отступить. Безусловно верно, что нет смысла бороться за отношения, которые закончились, но Такахаши не был уверен, что сможет легко сдаться и запросто расстаться с нынешним любовником. — Мне было нелегко наблюдать за влюблённым тобой, поэтому я выбрал школу подальше. Я не видел другого способа сбежать. Но сбежать — не значит, решить саму проблему. В итоге всё это затянулось на долгие годы. И, конечно, мне бы духу не хватило поступить так, но если бы у меня нашлось мужество встретиться с тобой лицом к лицу тогда, если бы я настойчиво держался до самого конца, то, возможно, всё было бы по-другому. — Хм-м… — согласился Ичиносе, вертя в пальцах смятую пачку. — Тогда… как ты думаешь, что-то изменилось бы, если бы ты признался тогда? — Возможно, я бы не стал учителем, - ответил Такахаши после короткого задумчивого молчания — Почему? — Ты, наверное, посмеёшься над моей наивностью, но я выбрал профессию из-за того, что когда-то очень давно ты говорил, что хочешь быть учителем. Конечно, ещё и потому что мне ничем не хотелось заниматься. Но, если бы ты сразу отказал мне, не думаю, что последовал бы за твоей мечтой, — сел вполоборота, прикрыл глаза. — Я окончил колледж и нашёл работу, но не мог забыть тебя. Мы не виделись долгие годы, а ты оставался в моём сердце. Воспоминания поблекли, и я не мог точно представить твое лицо, но чувства, как ни странно, не утратили яркости. Боль… Тоска… всегда всплывали в самый неподходящий момент. Будь я в состоянии освободиться от своей любви к тебе, то, возможно, мне бы не было так больно. — Конечно, немного по-другому, но я тоже не мог тебя забыть. Мне было плохо. Я очень остро переживал, что кто-то ненавидит меня настолько сильно, чтобы в один момент оборвать все связи. Я сам не понимал, почему так упрямо тянулся к тебе. Но если бы знал причину, то не мучился бы зря, — пробормотав, Ичиносе склонил голову. — Хм? Скажи, значит, если бы ты признался тогда и я сказал бы нет, то всё бы так и закончилось? — Скорее всего. Плечи Ичиносе содрогнулись от смеха. Отсмеявшись, сцепил в замок пальцы и заложил руки за голову: — Ты знаешь… по правде говоря… я развёлся три года назад. Такахаши от удивления на несколько мгновений лишился дара речи. — Я её так любил. Я искренне верил, что она - единственная женщина в моей жизни. Но после двух-трёх лет наши отношения дошли до абсурда, всё сильнее напоминая одну огромную ошибку, и в конце я даже лицо её видеть не хотел. У нас был ребёнок, поэтому мы устроили великую битву за право опеки. Ну, она своего добилась. Я ни разу серьёзно не задумывался, почему всё закончилось так, ведь развод — обычное дело в последнее время. Примерно тогда же я услышал насчёт пяти лет и легко убедил себя, что все закономерно. Но вспоминая об этом … я не хотел тогда особо задумываться, — протяжно вздохнул. — Я женился, поставил в уме галочку – она моя, и расслабился. Эгоистично, да, что позже привело к недоразумениям. «Мы же вместе. И любим друг друга». Так я думал. И уделял ей всё меньше и меньше внимания, воспринимая жену как нечто само собой разумеющееся, и, в конце концов, она разлюбила меня. Как-то так, потому что изначально никто из нас не обманывал другого, — посмотрел на Такахаши. — Как бы всё сложилось, если бы я думал о ней так же упорно, как и о тебе? Если бы я вовремя спохватился и серьёзно обдумал, почему всё идёт вкривь и вкось, то, возможно, успел бы предотвратить крах наших отношений. Его риторический монолог не предполагал ни ответного сочувствия, ни банальных фраз: «Держись», «Всё наладится» и «Всё будет хорошо». Будто бы желая стряхнуть давящую атмосферу, Ичиносе громко заявил, что проголодался, и поднялся. — После того как я развёлся и вернулся домой, ко мне все стали относиться как к обузе. Жить одному удобнее, но приходится платить алименты, впрочем, я хоть и плохо, но справляюсь, — широко улыбнулся и ткнул Такахаши в плечо. — Ну не стоит быть таким серьёзным. Я небогатый и одинокий, но вовсе не несчастливый. Они убрали за собой и выключили свет. В центральном коридоре было намного прохладнее. Гулкое эхо их шагов зазвучало неожиданно громко. Ичиносе, шедший впереди, повернулся и тихо пробормотал: — Чем больше о чём-то думаешь, тем большую важность оно для тебя приобретает. Твоя любовь ко мне и моя навязчивая идея насчёт тебя — обе бесформенные, расплывчатые сущности, верно? Но мои отношения с тобой гораздо дольше, чем с женой. Не настолько уж зависят отношения между людьми от каких-то бумажек, да? Достаточно всего лишь думать друг о друге. Как можно чаще. — Ичиносе склонил голову, что-то удивлённо воскликнул. — Э-э-э, если подумать, то же самое я всегда детям говорю. И о чём я думал всё то время, пока болтал языком? Такахаши улыбнулся, и Ичиносе усмехнулся в ответ. Почти у самого выхода, недавние опасения Такахаши оправдались и он, споткнувшись о какой-то порожек, полетел на пол. — Я же говорил тебе смотреть под ноги в темноте, — подал ему руку, беспомощно глядя на него. Такахаши ухватился за неё, чужое тепло передалось ему. — Спа… — не успел закончить: Ичиносе притянул его к себе в некрепкое объятие. Сердце глухо стучало, но, скорее, от пережитых эмоций. Никак не связанных с возбуждением. — Должны мы, по крайней мере, поцеловаться? Голос звучал очень близко, но Такахаши остался невозмутимым: — Лучше не надо. Ичиносе ярко вспыхнул и поспешно отстранился: — Прости. Забудь то, что я только что сказал, — у него даже уши запылали. — Я пойду вперёд. На улице ничуть не потеплело: всё тот же вымораживающий внутренности мороз, свирепые копья снега, веером разбрасывающиеся завывающим на высоких и низких частотах ветром, закрывали обзор. Смерч? Ураган? Ичиносе обескуражено замер на крыльце, обводя взглядом снежную бурю. — Теперь в мыслях засело. Что бы было, если бы у тебя не было любовника и ты по-прежнему любил меня? Понимаю, что бесполезно строить предположения, но… Смысла переспрашивать не было никакого. — Ну, держись давай, — его голос почти поглотил ветер. Повернулся, рассмеялся, как будто не мог удержать маску спокойствия из-за холодной погоды. — Я уверен, что ты и без моих советов справишься, но всё равно. Секундный взгляд глаза в глаза. Неожиданный поцелуй. Детский. Едва-едва губы соприкоснулись, но он напрягся, словно в первый раз целовался. Ичиносе отстранился: — И не смей меня благодарить, — отвернулся. У школьных ворот друзья детства разошлись в разные стороны. Посмотрел на исчезающую за пеленой снега спину, где-то поскреблась мысль, что вряд ли они когда-либо встретятся. Во всяком случае, Такахаши точно не собирался связываться с ним. Конечно, они обменялись адресами и телефонами, но побороть предчувствие не получалось. *** Он, сгорбившись, шагал сквозь снег к дому. Завозился телефон в кармане. Звонила его любовь. Такахаши поспешно достал телефон из кармана. Из-за ветра он почти не слышал голос своего любимого человека. Сжимая телефон негнущимися пальцами, Такахаши придвинулся поближе к закрытым жалюзи какого-то магазина. — Я тебя не слышу. Где ты? Прикрыл телефон ладонью, закрывая от уличного шума. — На улице. Снег идёт и ветер сильный. — Ты в магазин идёшь? — Нет, гуляю… После короткой паузы в трубке послышался смех: — Гуляешь под снегом? Я не пойду тебя выкапывать из сугроба. — Не так уж и сильно мело, когда я выходил. Его спросили недоверчивым тоном о том, сколько же он гуляет. Такахаши слушал бормотание на заднем плане. «Он же сказал, что будет работать в субботу. Кажется, ещё не вернулся домой». — Я на станции. Заберёшь меня? — На станции? — Я на станции Курего. Вообще-то я хотел доехать до Акатсуки, которая ближе, но попал на последний поезд, и его конечная здесь… Прости, что прошу тебя в такое позднее время. Он приехал сюда… Пальцы дрожали, и Такахаши не был уверен, от эмоций или от холода. — Ты говорил, что работаешь сегодня. — Да, я приехал после работы. Поэтому так поздно. — Я же говорил, что вернусь завтра, тебе не нужно было проделывать такой долгий путь… — Я мешаю тебе? — Нет, я совсем не то… — он был раздосадован, что не может ясно передать свои чувства. — Подожди, я сейчас приеду. — Окей. Такахаши сунул телефон в карман и поспешил к дороге ловить такси. В пустом зале ожидания на железнодорожной станции, где даже магазины были закрыты, сидел его любимый, Сатоми Коичи. В руке он держал небольшой плоский кожаный кейс, с которым ходил в офис. Его глаза, до того равнодушно разглядывавшие стену, засияли, когда их взгляд обратился на Такахаши. Поднялся и быстро зашагал к нему. — Прости, что так внезапно… — начал. Серый костюм, тёмно-синее пальто — та одежда, в которой он уходил утром. — Не то чтобы я хотел навязываться… Я собирался предупредить, но подумал, что ты бы сказал не приезжать, поэтому… — Я хочу знать причину. Любимый огляделся и сдержанно усмехнулся: — Здесь, конечно, никого нет, но давай обсудим всё в другом месте. Рядом есть бизнес-отель, давай там переночуем, — на выходе из станции поблагодарил работника. — Он очень любезно объяснил мне, где станция и отель. Дружелюбный, коммуникабельный, он всегда легко заводил разговор с кем-то, кого только что встретил. Полная противоположность Такахаши. Бизнес-отель выходил окнами на хайвей, и его было видно со станции. К нему вела довольно узкая дорожка, но Сатоми пошёл рядом с ним. Стоило об этом подумать, как навстречу выехал велосипед, пока Такахаши уступал дорогу, его обняли за плечи. Тут же возникло ощущение, что они гуляют в обнимку, и Такахаши легко вывернулся. Даже сейчас… ощущал неловкость, держась за руки, да и вообще при любом физическом контакте на людях. Когда он попятился, обнимающая рука не стала его удерживать. В маленькой комнате почти без мебели Коичи включил обогреватель и скинул пальто. — Ну и снегопад, да? Выглянув в окно, сумел разглядеть только слабое свечение уличных фонарей. Перевёл взгляд на резковатый профиль Сатоми, вспомнил вчерашний разговор. Хотя Такахаши позвонил и сказал, что ему нужно съездить в родной город на пару дней на похороны, несмотря на объяснение причин, вопрос: «Почему?» — всё же последовал. Его немного поразила лёгкость, простота «открытия», что он не должен заставлять себя ехать (да и он давно держался родственников на дистанции), но после повторного пояснения Коичи перестал спрашивать. Задумавшись, Такахаши как-то вдруг осознал, что руки почти невесомо гладят его щеки, и вздрогнул. — У меня руки… холодные? — Такахаши дёрнулся, и Сатоми едва-едва усмехнулся. Словно исследуя, ладонью прошёлся по щеке, очертил линию подбородка, слегка надавливая подушечками пальцев на кожу, зарылся в его волосы, сомкнул пальцы обеих рук у него на затылке, чуть-чуть оттягивая голову назад. Удивительно тёплые губы накрыли его рот. Поцелуй… — Так сколько ты гулял? — спросил, вздыхая. — Ты же совершенно ледяной. И у тебя есть пренеприятнейшая особенность легко подхватывать простуду, поэтому неплохо бы поберечься, — сопроводив лекцию соответствующим тоном, снял пиджак и пошёл в ванную. Вскоре зашумела вода. — В любом случае, согрейся, а потом поговорим, — говоря, он попутно вытряхивал Такахаши из рубашки и добровольно-принудительно подталкивал к ванной. Понимая, что о нём волнуются, покорно позволил себя подталкивать. Когда, раздевшись, залез в ванну, задубевшие кончики пальцев закололо. Даже не заметил, насколько замёрз, и сейчас больше чувствовал онемение, завладевшее телом, а не накрывшее тепло. Примерно минут десять спустя в дверь постучали: — Я войду? — Я уже вылезаю. Несмотря на мягкий отказ, дверь открылась, и одновременно донеслись слова: — Ещё немного… Штору отдёрнули в сторону, и Такахаши торопливо скрутился в комочек, прикрываясь. — Согрелся? — он ослабил галстук, а в руке держал банку пива. — О, краски на лицо вернулись, — присев на краешек ванны, провёл кончиками пальцев по мокрым щекам Такахаши. — Я волновался: ты был таким бледным. Сначала подумал, что из-за плохого освещения в зале ожидания, но не поэтому. И когда дотронулся до тебя, ты был холодный как лёд, — расслабленно отхлебнул пива, поймал взгляд Такахаши, протянул банку. — Хочешь? — Так ты говоришь, что первый глоток пива особенно хорош? — поколебавшись, взял банку. Захотелось, хотя обычно он не пил. Не любил газировку, поэтому если и пил, то японское вино. Впрочем, изредка можно и пиво, но самый вкусный первый глоток. Насыщенная углекислым газом жидкость стекла по горлу и сгорела в желудке. Острая реакция на алкоголь быстро напомнила, что он не ел с самого утра. Чуткие пальцы снова поглаживали его щеки. Хитрый искоса взгляд. И не сходящая с губ ухмылка. — Почему ты смеёшься? Пальцы слегка ущипнули кожу: — Ты сияешь красным, как варёный осьминожка. Понял, что над ним смеются из-за реакции на алкоголь, — лицо заалело, и от охватившего смущения захотелось кричать. Оттолкнул руки, отвернулся, но далеко из узкой ванны не убежишь. — Не злись. Всё потому, что ты такой милый, когда весь вот так краснеешь. Что бы он ни сказал сейчас, Коичи всё равно посмеётся над ним. Не поворачиваясь, сжал губы. Его схватили за руки и повернули к себе силой. Отвечать на подлизывающийся поцелуй не хотелось, и он упрямо отворачивался, уклоняясь, но чужие губы продолжали преследовать. Он вертелся, расплёскивая воду, и рубашка Сатоми промокла насквозь, но тот не обращал внимания, захваченный охотой. И, в конце концов, Такахаши сдался и ответил на долгий поцелуй, любимые руки крепко прижали его к себе. — Ах… — горячий стон эхом отразился от стен маленькой ванной. Ещё несколько минут назад он пылал от злости, а теперь всё вылетело из головы, став абсолютно не важным. Конечно, это был бы не первый раз в ванной, но от предвкушения внизу живота загорелось. Губы исчезли, он обхватил Такахаши руками. — Конечно, я бы хотел залезть в ванну прямо так, но тогда мы не поговорим, поэтому… — пробормотал самому себе с сожалением, коснулся влажных прядей на затылке Такахаши, — приходи, когда согреешься окончательно. И голову помой. Значит, распалил, а сам сбежал… Не то чтобы ему хотелось жаркого секса в таком тесном пространстве, но его полуразгоревшееся предвкушением удовольствия тело отозвалось ноющей, тяжёлой пульсацией внизу. Впрочем, пока он мыл голову, возбуждение медленно спало. Спустя довольно-таки долгое время он вышел из ванной, завернувшись в халат. Коичи сидел на кровати, глядя в телевизор. Пуговицы на рубашке расстёгнуты. Увидев Такахаши, сделал приглашающий жест: — Я вытру тебе волосы. Такахаши покорно отдался во власть привычных рук, опуская голову и закрывая глаза. После того как Такахаши, случайно заснув с мокрыми волосами, подхватил простуду и провалялся три дня, его обругали, как маленького, за беспечность, несмотря на то, что тогда как раз ходил грипп. С тех пор Сатоми всегда вытирал ему волосы Он мог бы и сам справиться, но знал, что простуда — только повод. На самом деле Сатоми просто нравилось, а Такахаши таял, когда его волосы перебирали большие руки. Относительно высушив, Коичи зарылся носом во влажные пряди, чмыхая и принюхиваясь как щенок. — Ты был сегодня с кем-то, кто курит? — от его наблюдательности у Такахаши чуть сердце не остановилось. — У тебя от волос пахло сигаретами… Такахаши склонил голову и прикусил губу. Он знал, что ужасный лжец. Как и то, что его любовник, несмотря на лёгкий нрав, на удивление проницателен. Но потом решил, что даже к лучшему рассказать правду. — Я встретил друга из средней школы. — Хм-м-м. Тот парень, в которого ты был влюблён? Он честно боялся подобной уверенности в голосе Коичи. — Как ты догадался? — Как… — пожал плечами. — Потому что это единственный друг, о котором ты говорил, у тебя был в средней школе. Он проклял свою глупость при таком простом ответе. Сатоми вздохнул легонько и обнял его за спину. — Мне нужно было сначала тебя спросить, да? Почему ты так внезапно решил с ним увидеться? Их тела были так близко и, казалось, что беспокойство и страх напрямую передаются Сатоми. — Я его случайно встретил… — И о чём вы разговаривали? — О всяком разном... — Ты говорил, что любил его? — Да… Коичи сам спросил, но всё равно удивился ответу: — Почему же сейчас сказал? — Ичиносе… Тот друг со школы честно рассказал мне о своих чувствах, ничего не скрывая и не приукрашивая, поэтому я не захотел юлить, — сердце заныло. Крепче ухватился за Коичи. — Я думал, что ничего страшного, даже если он почувствует отвращение ко мне, но Ичиносе… — слёзы закапали на поглаживающую его голову руку. — Ичиносе понял меня… Его возлюбленный легонько поцеловал его, одновременно бережно вытирая слёзы с его щёк. — Ты же говорил серьёзно — конечно, он понял твои чувства. Такахаши чуть снова не расплакался от охватившего все существо чувства безграничной свободы и поспешно потёр глаза. — Даже, если мне было бы больно, думаю, ты бы меня успокоил. Его прижали теснее. Дыхание перехватывало, счастье переполняло его, и Такахаши не променял бы эти чувства ни на что другое в мире. Когда они только начали встречаться, постоянное беспокойство об их будущем было почти нестерпимым. Он впервые вступил в такие близкие отношения, включая секс, с человеком моложе его на десять лет, ко всему прочему. Он бы соврал, если бы сказал, что они никогда не ссорились, но по сравнению с испытываемым счастьем, все они казалось незначительной мелочью. Притянул Такахаши к себе на колени, нежно погладил щеки, тихо прошептал: — Наверное, очень глупо говорить тебе то, что я всегда-всегда повторяю, но я тебя так сильно люблю. Люди вокруг говорят, что я должен начать всё сильнее уставать от тебя за столько лет, но у меня острая нехватка тебя. И всегда хочется ещё больше. Мне одиноко, даже когда мы один день не видимся. И я знаю, что ты меня любишь. Я знаю, но… Ты не должен заставлять себя ради меня, — от его взгляда в сердце закололо, и Такахаши опустил глаза. — Я подумал, что ты ведешь себя странно в последнее время. У тебя привычка грызть ноготь большого пальца, когда нервничаешь. Ты не говорил мне, что кто-то беспокоит тебя в школе, поэтому я подумал, что это из-за меня и… — рука зарылась в его волосы. — Это из-за того, что я предложил тебе усыновление? Такахаши испуганно вздрогнул. — Я хорошо всё обдумал и готов убедить своих родителей. Но это только моё желание, поэтому, если ты не хочешь, тогда забудем. Даже если ты откажешься, я вовсе не собираюсь ненавидеть тебя. И… — продолжил мягко. — Ты не сможешь скрыть правду, если я усыновлю тебя. И я осознаю, что моя схватка с родителями — ничто по сравнению с выяснением отношений с твоими. Никто не хочет ссориться со своими родителями, и, если ты хочешь... можно всю жизнь скрывать, что ты гей… — он сам боялся того, что описывал, чувствуя, словно его сердце стало прозрачным стеклом, в котором можно всё увидеть. — Ты мог бы просто сказать нет, если бы хотел, но ты всерьёз начал переживать, да? Так сильно, что снова грыз ногти. Я хотел с тобой ещё раз поговорить, но ты заявил, что собираешься домой, и я подумал, что дело плохо. Вот почему я приехал сразу после работы, — накрыл его щеки обеими ладонями. — Ты не обязан заставлять себя говорить родителям. Ты можешь не говорить им до конца жизни. Если не хочешь, конечно. Ты не должен обо мне беспокоиться. И даже если ты никому не скажешь, никто не назовет тебя трусом и не станет относиться с презрением. — Прости… — Я же говорю, нет никакой надобности в извинениях. Это и моя вина, что я выпалил свои доводы, не принимая во внимание твоё мнение. Такахаши извинился снова, и его наказали поцелуем. Поцелуй длился и длился и становился всё более чувственным и прежде, чем он сообразил, длинные пальцы проворно стянули с него халат. — Я не хотел бы видеть, как ты принуждаешь себя из-за меня, а потом жалеешь об этом, — нежный шёпот. Ему хотелось ответить, что не важно, как больно это будет, он бы никогда не пожалел, но губы на его губах настойчиво требовали ответа и он проглотил невысказанные слова. — Знаю, что ты давно не был дома, поэтому собирался переговорить с тобой и отпустить, но… не теперь. Прости… Я отвезу тебя позже. Страстный, оставляющий яркую метку поцелуй в шею… *** В конце концов, Такахаши сдался и остался. Точнее, время перевалило далеко за полночь, и возвращаться совсем расхотелось. Неизвестно, когда прекратилась метель, но окно дребезжать перестало. Сразу после секса расставаться с любимой уютностью родных рук не хотелось, и остаток времени они дурачились в постели. — У меня нет предрассудков насчёт формальностей, будь то усыновление или ещё что, — шепнул, пропуская его волосы сквозь пальцы, Такахаши задремал под утро, уткнувшись носом в тёплую грудь. — Я просто хотел нести за тебя ответственность. Например, если бы что-то случилось и тебя бы отправили в больницу, чтобы мне сообщили и пустили к тебе, ведь тогда бы допустили только членов семьи. Даже если я непрерывно буду с тобой, люди будут задаваться вопросом почему. Хорошо, если бы достаточно сказать, что я твой любовник, но для всех любовники — ничем не связанные люди. Тогда я подумал, что лучше стать твоей семьёй и усыновить тебя. Такахаши приподнялся и взглянул на него: — Даже если твои глаза больше не смогут видеть, уши слышать, всё твоё тело двигаться, а губы не смогут произнести ни слова, я останусь с тобой. Я хочу быть с тобой. — Было бы идеально жениться на тебе, я тебя так люблю… — прошептал Сатоми и едва слышно усмехнулся. — Может, это звучит как шутка, но я смертельно серьёзен. Тепло окутало сердце, словно пролилось через губы, к которым мягко прижался Такахаши. Он не мог поверить, что этот милый человек реально существовал в его жизни. — Когда наступит утро… пойдём ко мне домой. Сатоми склонил голову. — Я хочу представить тебя моей семье как особенного для меня человека. — Я же сказал, что тебе не нужно… — Я не заставляю себя. Я хочу показать человека, которого люблю, всему миру. Их взгляды встретились, после долгой паузы Сатоми слегка кивнул, затем крепко прижал Такахаши к себе и выдохнул ему в ухо: — Когда утро наступит… В начале июля... Вернувшись из школы, нашёл открытку. Почерк показался знакомым, но припомнить чей, не получилось. Поискал отправителя: «Ичиносе». После обязательных приветствий Ичиносе написал, что у него новая любовница, в постскриптуме добавил, что она очень миленькая и дорисовал кучу смайлов. Его любимый человек, пришел с работы рано, спросил, от друга ли открытка, Такахаши подтвердил его предположение. — М-да, — пробормотал Сатоми в ответ. — У него ужасный почерк. Зачем-то он организовал праздничный ужин. Вообще-то само «событие» ожидалось завтра, но любимый вёл себя подозрительно оживлённо и сказал, что сегодня канун события. — Когда я сказал боссу, что кое-кого собираюсь усыновить, он спросил меня, сколько мальцу лет. Взгляды их скрестились, и они разразились смехом. Сейчас можно смеяться, но, пока они преодолевали препятствия, было не до смеха. Семья Коичи ничего не сказала, когда он представил Такахаши им, к тому времени он много раз говорил об этом, и казалось, что они все понимают. Его родители весьма воспитанные люди, поэтому не повышали голос, но их неодобрение было очевидно. Коичи говорил с ними множество раз, но его мама с папой наотрез отказались тему «любви к тому человеку», сказав, что никогда больше не желают слышать и обсуждать это. Сын настаивал на своём, и, в конце концов, родители, кажется, устали спорить, потому что сдались, сказав, что он уже взрослый и может творить всё, что ему заблагорассудится. Провернуть подобный трюк, с его куда более консервативными, уже пожилыми родителями попросту невозможно, поэтому Такахаши ещё не рассказал им всё, но не сожалел. — Думаю, я могу сказать, что это наш последний холостой день? — спросил Сатоми. — Думаю, можешь. Три месяца назад Коичи переехал к нему официально*. И завтра они собирались внести изменения в семейный реестр. Точнее, изменение. У них будет одна фамилия. Больше в их жизни ничего не поменяется. — Очень смущает говорить это, но лучше уж я сейчас скажу. Такахаши перестал есть и посмотрел на него. — Спасибо тебе за всё. Пожалуйста, позаботься обо мне, начиная с этого момента. Такахаши улыбнулся, когда Сатоми поклонился. Склонил голову в ответ: — Я единственный должен просить тебя позаботиться обо мне. Застенчиво улыбнувшись, Коичи шепнул, что они всегда будут вместе. За окном стрекотали цикады. Прошло девять лет с их первой встречи. Начиналось их первое лето, которое они встречали как семья. Конец.