Дикая охота. Полотно дорог.

Сизые сумерки жалостливо скреблись в окно, словно бы упрашивая хмурого хозяина постоялого двора впустить их хотя бы в сени – но старик был непреклонен. Всякий пришедший, встречаясь с его угрюмым взглядом, спешил скорее войти и плотнее прикрыть дверь. Ищущих ночлег было совсем немного – трое купцов из Эллоина, тощая девчушка лет шестнадцати со старенькой лютней, перетягивающая струны, да компания местных завсегдатаев, которые ближе к ночи разойдутся по домам, едва держась на ногах. Старый Эдрен еще раз оглядел публику – не пропустил ли кого? Все ли заплатили за постой? Нет, похоже, не все… Но от детины, сидящего в дальнем углу зала и недобро скалящегося на девчонку с лютней, требовать плату было боязно. Эдрен не сомневался, что тот при оружии. Хорошо бы девке убраться отсюда поскорее, да не одной – иначе несдобровать ей. В теплом свете огней у стены притаилась еще одна фигура, очертания которой скрадывал темный плащ. Старик поморщился – таких постояльцев он не жаловал, да перебирать не приходилось: денег постоянно не хватало. Зима будет холодной, говорил старейшина, а потому каждую монетку стоило беречь. Даже от того, кто всегда в здешних краях слыл предвестником недоброго. Человек в плаще почувствовал взгляд Эдрена, и того передернуло – ответный взгляд ощущался практически кожей. И чувство было до того поганое – будто в полынью засунули прямо в одежде да так и оставили. Старик поспешил отвести глаза, бормоча под нос заговор Светлого, чтоб оградил от чар. Ничего, завтра уйдет, погань… За ночь-то заплатила. Девочка с лютней наконец закончила ставить струны и тихонько принялась перебирать их, проверяя звук. Казалось, она не обращала внимания ни на что – ни на пыльные углы, ни на грязный пол с побуревшими пятнами крови, которые никто не удосужился оттереть, ни на пьяные голоса, ни на жадный взгляд незнакомца в углу… Только лютня у нее и была, и только ее она слышала. Девочка принялась наигрывать какую-то мелодию, прикрыв глаза и тихо улыбаясь чему-то светлому, неведомому другим. Что ж тебя занесло сюда, голубка… Уходи, уходи, пока никто тебя не обидел. В груди Эдрена болезненно кольнуло – да только защитить ее он не сможет в случае чего. А ухмылка на лице детины становилась все шире. Как весна придет – принесет в льняном подоле россыпи радуг да ландышевый цвет, разольет солнце да хмель на небесное поле, кружевом зеленым оплетет сухоцвет, высвободит реки, лукаво рассмеется, веснушчатая, младая, звонкая, словно капель. Искрами янтарными разольется солнце в голубых озерах глаз ее, ветер расплетет кудель шелковых волос ее, золотых, словно высвеченные облака. Из белых ладоней ее птицы ввысь сорвутся. Она, танцуя, всю землю обойдет – поступь ее легка. Глядишь – не налюбуешься, да не сможешь ей не улыбнуться: водопады ей под ноги мечут жемчуг и серебро, травы под шагом ее не гнутся, а на тропинках – ни следа. Как весна придет – прорастет цветком сквозь сердце, сквозь ребро, в уста вольет талую воду – до чего же чиста та вода! Как весна придет – ночь закончится, зимние звезды уйдут за изломы гор, волчьи сны сгинут в небыль, далекие, словно дно океана. Отвори ей врата, она – самый святой, самый добрый под солнцем вор, что крадет горести и печали да их обращает седым туманом. Мягкие отсветы огня золотили лицо девочки и пушистые льняные кудри, и ресницы ее казались лучиками солнца – того самого, о котором она баяла. Эдрен выдохнул – кажется, первый раз с той секунды, когда она повела сказ. Что же ты здесь потеряла, светлая… На девочку едва ли обратили внимание захмелевшие мужики, лишь эллоинский купец, услышав нежный девичий голосок, заинтересованно оглядел его обладательницу, да потом вернулся к беседе. А вот детина встал из-за стола и направился прямиком к ней. Эдрен ощутил только невероятную усталость и тоску. Он не раз видал таких девочек – хрупких, тоненьких, словно молодые деревца, светлых. Тех, кто не к месту. Тех, кто слишком далек от грязи и темноты, которая так и пачкала все вокруг, но их не касалась. Тех, кому в итоге объясняли жизнь самым простым и доступным образом где-нибудь в темном закоулке – или под лестницей на второй этаж, зажав рот рукой и разбив в кровь губы. Старику всякий раз было больно, когда такое происходило. Но что он мог сделать-то? Если пойдет защищать несмышленую, сам отхватит, чего доброго – а он один семью кормит. Еще и дочь недавно понесла дитя. Да и жена сама не протянет. Да и смелости у Эдрена никогда не было. Когда детина склонился над девчушкой, старик увидел ее глаза, полные недоумения и испуга – и поспешил отвернуться. Ему не хотелось видеть все, что произойдет дальше, хоть он и знал: жесткая ладонь сомкнется на ее запястье, лютня с тихим жалобным стоном упадет на пол, и этот человек потащит девочку прочь, подальше от человеческих глаз. И не хотелось видеть безразличие других. Сам-то старик очень сочувствовал и переживал, конечно – но он ведь помочь не мог. Что ж поделать. Сама виновата – нечего было сюда в такой час являться. Эта мысль немного успокоила Эдрена. Он не причем – девочка сама нарвалась. Громкий хохот подвыпивших мужчин, смеющихся над чьей-то шуткой, заглушил испуганный вскрик и тихую мольбу, которая тут же была приглушена. Что ж поделать. Она ненавидела постоялые дворы в богом забытых приграничных селениях – здесь все было грязным, словно бы искаженным. Каждая улыбка, каждое слово. Правда показывалась лишь после нескольких кружек того дешевого пойла, которым хозяева щедро потчевали своих гостей за двойную плату. И всегда эта правда оказывалась до того гадкой, что хотелось поскорее забыть ее. То ли дело – дома, где стояла прозрачная тишина, а росистые рассветы омывали склоны… В горах всегда пахло чистотой, и холод, выстуживающий кости, давно стал частью ее, неотъемлемой и до того родной, что без стылого горного ветра дни казались невыносимыми. Даже небо здесь было чужим – хоть и она знала его с самого детства. Острые пики Наамаха вонзались в облака, распарывая пушистые белые подбрюшья, и белоснежные склоны сливались с такими же сияющими холодными перьями в небесной синеве. По весне со склонов к темным борам спешили быстрые звонкие ручьи, поющие серебром – тысячи водопадов искрились на солнце и рассыпались яркими бликами. Это было до того красиво, что сердце трепетало от необъяснимого счастья всякий раз, когда над лесом взвивалась первая пташка. Ощетинившиеся хвоей сосны сбрасывали с могучих лап снежные шапки, и скоро подножия начинали тонуть в изумрудном море, темном и вечно колышущемся на ветру. Вереск, цепляясь о серые камни, поднимался выше, заливая склоны нежными бутонами – сиреневыми, белыми, обрамленными темным изумрудным кружевом… А в предгорных деревнях севернее Гильдии женщины варили терпкий вересковый мед – и напитка вкуснее нельзя было найти даже в эльфийских дворцах. Лишь тавране знали рецепт этого меда - настоящего, какому не было равных. Даэн, прозванная Коршуном, отодвинула от себя кружку, на дне которой еще плескалась мутноватая жидкость - хозяин постоялого двора величал ее медом. Ну-ну. Чистый мед, конечно. Настроение портилось с каждой минутой, что женщине приходилось торчать в этом заведении, где она остановилась на ночлег. Благо, никто к ней не цеплялся. Впрочем, не все было так плохо. У очага, склонив голову, пела молоденькая девушка – пела о весне и солнце. И сама была словно солнышко – весенний первый лучик, ласковый и робкий, но до того настоящий, до того искренний! Даэн наслаждалась ее голосом, тихим и мелодичным, будто перезвоны серебряных колокольцев, наслаждалась игрой отблесков огня на ее лице и золотистых волосах. Словно глоток свежего воздуха в затхлом склепе. Женщина слушала, изредка прикрывая глаза и наблюдая, как перед глазами проносятся до боли знакомые места, родные тропы и древние перевалы, лесные дебри и глубокие синие озера. В груди щемило – сладко-сладко и одновременно терпко, чувство на вкус было словно тот самый вересковый мед. Никто не хлопал, и восторженных криков девочка, конечно, не дождалась. Оно и не удивительно – здешней публике было не до нежных сказок. Впрочем… Даэн окинула взглядом человека, направившегося к певунье, нахмурилась. Когда мужчина грубо схватил девчонку за плечи, свободной рукой сжав тонкие запястья, и потащил ее наверх по шаткой лестнице, женщина успела заметить, как хозяин постоялого двора упорно отводит взгляд, а остальные то ли не придают значения происходящему, то ли делают вид. Грязь. Боги, какая же низость и грязь… Танцующая плавно поднялась со скамьи и направилась следом за мужчиной, уведшим девочку. Половицы тихо поскрипывали под легким шагом – в голове ни с того, ни с сего мелькнула мысль, что в каждой захудалой таверне они скрипят по-своему. Здесь они жалобно скулили, словно подбитые щенки. Совсем уж плохо, Танцующая – видишь, какая чушь лезет в голову со скуки? - Ах ты дрянь! – раздался грубый мужской голос откуда-то из полутьмы – на втором этаже светильников было мало. Даэн, достаточно тренировавшаяся в свое время в Гильдии, легко разглядела очертания их силуэтов – детина прижал девчонку к стене и силился перехватить хрупкие руки, мельтешащие перед его лицом в слабой попытке отбиться. Танцующая в несколько шагов оказалась рядом и нарочито громко прокашлялась, откидывая капюшон. - Не помешаю? Незнакомец вздрогнул и резко обернулся, не выпуская девчонку, но, увидев окликнувшую его, заметно расслабился и расплылся в неприятной щербатой улыбке. - А что, чернуля, присоединиться хочешь? Даже в темноте Даэн видела огромные глаза девочки, до смерти перепуганной и отчаявшейся. Мразь. - Отпусти ее, - тихо приказала она, и мужчина вновь напрягся. Он внимательно оглядел ее с ног до головы, а затем чуть отодвинулся от девушки. - Из какой Гильдии ты, если смеешь говорить таким тоном с Сыном Клана Арх`т-Гварха, девка? - А ты приглядись повнимательнее. Сразу поймешь. Но даже если с глазами у тебя туго или с головой, мне до того дела нет. Отпусти девочку. Разойдемся мирно и без шума. Мужчина еще раз окинул ее взглядом. Даэн прекрасно понимала, что он не станет ей перечить – ей хватило смелости требовать что-то от представителя древнейшей гильдии наемников Креасса, а значит, за ее спиной стоит не менее мощная гильдия. И за нападение на нее в нынешнее время он может понести наказание. Незнакомец зло сверкнул глазами, тихо выругался на незнакомом гортанном наречии и отступил от девочки. Проходя мимо Даэн, он попытался было пихнуть ее плечом – но Танцующей хватило одного плавного шага в сторону, чтоб увернуться. Мужчина застыл рядом с ней, сжав кулаки и побелев от злости – однако ему достало ума промолчать и поспешить прочь по скрипучей лестнице. Но Даэн была готова поклясться – он точно запомнил ее. И возможно, однажды попытается отомстить: Клан Арх`т-Гварха не прощал даже самых малых обид. Пусть пытается. На здоровье. Девочку била крупная дрожь, а ноги явно уже ее не держали. Даэн подхватила ее под локоть, и в следующий миг певунья, вцепившись в плечи женщины всеми пальцами, разрыдалась. Танцующая вздохнула – вот утешать она так и не научилась. У нее это получалось до того плохо, что лучше было просто молчать – это хотя бы выглядело участливо, а не так, будто она еще и издевается вдогонку. Потому Даэн неуклюже погладила девочку по спине и тихо заметила: - Не стоило тебе засиживаться здесь до сумерек. Неужто не знаешь, сколько лихих людей в мире? А по кабакам их столько, что молоденькой девочке и подавно в такие места путь закрыт. - Да кто же знал, госпожа… - девочка всхлипнула, отстраняясь от Танцующей и отирая ладошкой слезы с лица. - Отец в город уехал за зерном, а матушка навстречу к нему послала… Он завтра должен быть здесь, вот я на постой и остановилась… А тут этот… - певунья снова залилась слезами. Соображай, женщина, иначе она и тебя в слезах своих утопит. Только не вздумай глупо шутить, не вздумай, особенно в такой ситуации… Да. Утешать Даэн абсолютно не умела. В голову не шло ничего светлого и мягкого. Еще немного поразмыслив, Танцующая все же сумела выдавить из себя единственную фразу, хоть немного напоминающую то самое «доброе слово» - так ее всегда успокаивала подруга во времена особенно изнурительных тренировок, когда все тело казалось сплошным сгустком боли. - Ну, все могло быть и хуже… Почему-то это не подействовало. Девочка продолжала тихонечко всхлипывать, и вид у нее был совершенно потерянный. Даэн вздохнула и мягко, но настойчиво тронула ее за плечо. - Успокаивайся. Будет тебе урок, хоть и не слишком добрый. Та засопела носом и быстро утерла влагу с лица, стараясь не глядеть в лицо Даэн. То ли стыдилась прямого взгляда, то ли была еще слишком потрясена. Птица спросила: - У тебя есть комната на ночлег? - Да, да, госпожа, не тревожьтесь, - она выпрямила спину и вся будто бы подобралась – только подрагивающие губы да заплаканные глаза выдавали ее. - Спасибо вам. Вы ведь… если бы не вы… Даэн лишь отмахнулась – благодарности она тоже не любила. Столько пустых слов она слышала на своем веку, что теперь даже искреннее "спасибо" неприятно резало слух – словно бы говорилось лишь с тем, чтоб Владыка Жизни в своих поднебесных чертогах услышал это да запомнил. Чтоб за чертой воздалось. Фальшивые воздаяния, фальшивые слова. - Что было бы, то было бы. Не вороши былого и не тронь несбывшегося. Лучше поди да отдохни, страху сколько натерпелась за сегодня. Девушка подняла взгляд, пытаясь рассмотреть Танцующую в полумраке коридора. Откуда-то снизу донесся грохот захлопнувшейся двери - видимо, наемник решил уйти восвояси, раз уж здесь ему не удалось поживиться. Раздавался пьяный хохот, гремели глиняные чашки, слышалась брань – и Даэн хотелось поскорее покинуть это место. А лучше – возвратиться домой. На знакомые просторы, к заснеженным предгорьям и деревянным причалам на берегах задумчивых озер, к высоким древним стенам Гильдии, к Птичьему Городку… Но ослушаться приказа госпожи Лорелей она не могла. - Можно узнать ваше имя, госпожа? - Зачем? – усмехнулась Танцующая краешком рта. - Вряд ли боги столкнут нас еще однажды. - Я заплету его в песни, - горячо воскликнула девочка, и пушистые прядки льняных волос, обрамляющих ее лицо, смешно качнулись. - Никогда вас не забуду! - Не нужно заплетать мое имя никуда, девочка, - покачала головой Даэн. - Ни к чему это. Оно уже заплетено туда, куда должно, а остальное – только шелуха. Певунья смутилась, не зная, что ответить женщине. Склонив голову в знак уважения, она тихонько добавила: - Тогда просто назовите его. Прошу вас – я хочу знать, кто меня сберег. Даэн помедлила, а затем неохотно ответила: - Эланинаэ. Имя ли, прозвище – велика разница? Птичье имя стало таким же родным для нее - даже куда роднее настоящего. Девчушка вскинула голову, с интересом глядя на свою спасительницу. - Это имя северных краев, тавранское? Что оно означает? - Коршун. - Спасибо вам, Эланинаэ, - она снова чуть поклонилась. - А я – Нима. Едва ли эта информация могла когда-нибудь пригодиться ей - но Даэн все же склонила голову. - Будь поосторожней. Если завтра отец не придет – возвращайся домой. Негоже тебе самой быть в этой дыре. Попрощавшись, Танцующая развернулась на каблуках и направилась к лестнице, чувствуя лопатками взгляд девочки. Она что-то тихонько ответила, но Даэн уже не слышала ее – точнее, не хотела: слух у Танцующих был отменным. Только то, что мешалось, проскальзывало мимо. Комнату Даэн взяла на первом этаже, поближе к выходу – пусть попрохладнее, зато уйти можно незаметно. Холода женщина не страшилась: она так привыкла к долгим зимним ночам в стенах Гильдии, к ночевкам в пути у нетопленного очага чужих заброшенных домов, что не слишком беспокоилась о личном комфорте. Иногда ей даже казалось, что жесткий северный ветер мечется внутри клети ее ребер и растекается по венам вместе с кровью. В темноте убранство комнатушки казалось не таким убогим. Оно вообще было никаким, лишенным каких-либо «красиво», «серо», «грязно», «чисто». По большому счету, ей было плевать, где спать – лишь бы крыша над головой была. Да даже в поле можно, подальше от дороги, но раз уж возможность не морозить кости есть… Танцующая подхватила шаткую табуретку, притулившуюся к стене, и понесла ее к окну, за которым уже разлилась густая и колкая зимняя ночь. Сон еще долго не придет – да в нем и нет особой нужды: она неплохо выспалась днем, пока здесь было тихо. Сейчас же надежда на покой вообще испарялась с каждой минутой: час был не слишком поздний, а потому со всей деревни в это змеиное гнездо, которое называли постоялым двором, сползлись все окрестные любители дешевого пойла. Женщина устало прикрыла глаза, потерев пальцами веки. Скорее бы домой, боги… И ведь не всегда она была такой закостенелой, не всегда желала того самого Дома. Будучи ребенком, Даэн не сидела на месте ни минуты – ей хотелось дорог и странствий, горизонтов и чудес в ладонях. Тогда она, поцелованная солнцем девочка с извечно содранными коленями, постоянно сбегала из родной деревни. Постоянно грезила о славном грядущем, которое тогда казалось чем-то волшебным, наполненным солнечным ярким светом. Ей хотелось поскорее улететь из родного гнезда в иное – то, где она смогла бы получить Крылья. Настоящие Крылья, стальные, жесткие, смертельно-опасные. О Келерийской Гильдии ей рассказывал отец, бывший настоящим воплощением духа Таврании: суровый, жесткий, он мог одним лишь взглядом остановить любой спор. Люди боялись и уважали его. И лишь у домашнего очага он становился совсем другим – смешливым и солнечным, словно молодой бог, сказочником, и дети визжали от счастья, слушая его истории. Братья Даэн обожали отца – да и она тоже: и по сей день его образ частенько являлся к ней во снах, где они бродили по заснеженным равнинам и говорили бесконечно долго. Наутро женщина не могла вспомнить и слова – зато помнила мудрые и добрые глаза с золотистой радужкой. Он-то и разбередил душу маленькой девочки однажды зимним вечером, когда ей только исполнилось семь лет. На севере, где кончается лес, земля вся изрыта громадными горными гребнями и перевалами, дитя – и не сосчитать их вершин! Там – вечные льды, там снега заметают тропы, там люди иные. В их жилах течет кровь богов, девочка – и в тебе она течет. Отец говорил это так уверенно, что Даэн пробирала дрожь. Я – дочь бога. Она не сомневалась в этом ни на одну секунду своей детской жизни. Дочери Таврании – прекрасны и сильны. Они не прячутся за стенами теплых домов, когда родному краю грозит опасность. Они наравне со своими мужчинами выходят на битвы и несут нашим врагам смерть. Есть множество древних школ, где девочек с самого детства учат воинской науке так же, как мальчишек. Но ни одно братство не сравнится с Келерийской Гильдией. Ох, дитя, это – не просто воинская школа… Там учат летать и побеждать тени. Побеждать саму смерть. С тех пор ей и не стало покоя. Отец в шутку сам тренировал Даэн, фехтуя с ней легкими деревянными мечами. Девочке безумно нравилось, и каждый синяк и каждую ссадину она носила с такой гордостью, как деревенские девчонки носили подарки ухажеров. Мать часто журила мужа за это – мол, девчонка ведь, чему ты учишь ее? А отец лишь смеялся и уходил вместе с дочерью на лесную опушку, чтоб разукрасить ее коленки и подарить ей такие драгоценные минуты счастья. Мечта уйти в знаменитую Келерийскую Гильдию поселилась в ее сердце, да так, что никакими клещами нельзя было выдрать. И по итогу она ведь добилась своего… Ветер хлестал по щекам, колол раскрасневшуюся кожу острыми осколочками льда, трусившего с неба уже который день. Белая земля, белое небо, белый силуэт отца впереди. Неимоверная усталость, голод, черная выжженная пустота в груди, где раньше горело золотое солнышко. Ресницы смерзлись, и смаргивать было больно – но Даэн молчала. Благо, слезы иссякли уже на третий день пути. Уходя из деревни, отец пообещал ей, что любой ценой доведет ее до города, где она будет в безопасности – нужно лишь потерпеть и собрать все силы. Ни мать, ни братишки не сумели справиться – и холод забрал их: сначала маленького Дэра, потом – близнецов Нэша и Уоргена, а потом и поседевшую от горя мать. Тела пришлось сжечь – промерзлую землю невозможно было прорубить. - Мы сильные, дочка, - отец сжал руку на ее плече, и лицо его было белым словно снег, укрывающий пепелище. - Ты не должна плакать. Даэн ругала себя за слезы, но поделать с ними ничего не могла. А потом что-то переломилось в ней. Еще в Вергории, крупном городе, что западнее Фаулира, пустота заполнила всю ее – в тот самый миг, когда отец провожал караван, идущий сквозь метель к гряде Наамаха. Туда, где в небо вонзались птичьими когтями высокие башни Келерийской Гильдии. - Там твое спасение, девочка. Твоя мечта. Езжай с богом. Да. Та самая мечта, чудесная мечта ребенка, сказочная и бесконечно далекая, теперь лежала в ладонях. Только почему так бесконечно горько?.. Спустя месяц они добрались до Гильдии. В пути погибло три девочки – одна из них, Сарна, научила ее незатейливой песенке на тавранском языке, на родном языке отца Даэн. Они были дружны, спали, укрываясь одним одеялом и прижимаясь друг к дружке, чтоб было хоть немного теплее, делили скудную пищу. Когда костер уносил прах Сарны в серое небо, Даэн не ощущала ничего, кроме тупой ноющей боли – но даже она не вызывала никаких чувств. А потом была Гильдия. Долгие часы теоретических занятий. Изнурительные тренировки. Первое Посвящение, первое Крыло. Первое настоящее сражение, первая любовь. Тело Даэн спустя долгие годы стало оружием, отлаженным механизмом, срабатывающим мгновенно и безошибочно. Только горечь не уходила. На память о первой битве остались белые рубцы, на память о красавице Тори – развороченное сердце и желание не доверять больше никому и никогда. И единственной радостью в ее жизни стали горы. Лишь там Даэн находила долгожданный покой. Летом она могла часами лежать на прогретых солнцем валунах, заложив руки под голову, и глядеть, как над ней проплывают облака – величественно, медленно и лениво. Иногда они соединялись в причудливые узоры, и она играла с ними, как в далеком забытом детстве – представляла воздушные замки, огромных птиц и дивных существ из старых сказок, облачных гигантов и драконов. Короткие стебли щекотали ее кожу, путались в черных кудрях, и казалось, что они вот-вот начнут прорастать сквозь нее и тянуться к небесным просторам. Даэн говорила с небом – обо всем, просто так, без всякого умысла. Она рассказывала ему о своем детстве, о золотых солнечных лучиках сквозь светлую листву, о серебристо-сизом дымке над приземистыми домами, что путался в кронах цветущих яблонь. О том, что у нее еще осталось. Да и то, в последние годы этот далекий образ начал размываться. Даэн боялась того дня, когда она проснется и не сможет рассказать облакам ничего. Но все чаще Танцующая думала о том, что однажды это все же свершится. Правда, сейчас было немного легче. Госпожа Лорелей, руководящая Гильдией, разослала лучших Танцующих с разведкой – что-то вновь было не так. То, чему столько веков противостояли Келерийские Птицы, вновь пришло в мир, и Лорелей почуяла это одной из первых. Теперь Даэн всюду искала признаки того, что темное время снова наступило – они рыскали по деревенькам, городам, лесам и горным перевалам. Ее отправили на юг, и это мучило Даэн так невыносимо – но мысли о том, что их ждало, были еще хуже. Слишком хорошо женщина помнила ту зиму. И слишком хорошо знала, что эти шрамы не затягиваются и не залечиваются. Никак. Ничем. Никогда. Пожалуй, это было единственное никогда, которому она верила. И пожалуй, именно оно заставляло ее искать с удвоенным усердием: чтобы ни одна жизнь не была унесена следом за дымом погребального костра в седую метель. Даэн, щурясь, глядела в темноту. За грязным стеклом мерцали огоньки – далекие дома, где уже горел свет. За стенами слышался громкий смех, до того неприятный, что зубы сводило. Но где-то там ведь поет свирель, и какая-нибудь молоденькая светлокосая девочка заливисто смеется, перебирая струны своей лютни, и поет о теплой весне. Где-то там ведьма варит в своей хижине волшебное зелье – Даэн всегда нравились ведьмы, почему бы одной из них не ворожить в этот час? Где-то там… И это где-то там казалось теплым огоньком, за которым она будет идти, пока еще силы есть. За окном мелькнула плавная тень, а затем меж лопаток ощутимо кольнуло. Даэн нахмурилась: она не ожидала встретить здесь кого-то еще... Поднявшись одним движением с шаткой табуретки, женщина набросила капюшон на голову и, бесшумно ступая, выскользнула из тесной комнатушки.