Дикая охота. Полотно дорог.

За окном заунывно плакал ветер, и как бы Атеа ни пыталась не обращать на это внимание, а на душе с каждой минутой становилось все паршивей. Треклятая Даэн запретила разжигать даже лучинку, а потому темнота наползала со всех сторон, грозя раздавить их собой. Возможно, в этом запрете и был смысл – но Атеа очень уж хотелось, чтоб именно Коршун была причиной ее дурного настроения, а потому оправдывать старшую не собиралась. Вспомнив о Даэн, Атеа в который раз подняла взгляд и посмотрела на нее из-под насупленных бровей. Та сидела на полу, скрестив ноги и не шевелясь, и во все глаза глядела на ведьму, словно зачарованная. Колдунья у окна что-то тихо напевала под нос, и мелодия эта заставляла Атеа ежиться: звуки вливались друг в друга, плавно перетекали, будто вода, и каждая нота цепляла какую-то тонкую струну внутри Лебедя. Неведомый покой теплой волной расходился в каждой ее частичке, и сладость тишины так и норовила захлестнуть ее. Это было очень странно, непривычно и чуждо ей, а потому девушка бежала от ощущения как могла. А вот Даэн, судя по всему, не собиралась прятаться от ведьмы – вон как слушает, даже не моргает. На лице Коршуна застыло незнакомое Атеа выражение, которое молодая Птица прочесть не могла, сколько бы ни билась. Лишь одну эмоцию она все-таки разгадала: меж бровей Даэн всякий раз пролегала тревожная болезненная морщинка, когда она опускала взгляд на духа, дремлющего на руках ведьмы. Атеа тихонько фыркнула про себя: ладно уж. Из всех Птиц, известных Лебедю, Даэн была одной из лучших. Ее уважали старшие Наставницы, среди Разведчиц, закаленных в боях, она была своя в доску – ни одно серьезное задание не обходилось без тавранки. Коршун умудрялась выживать в самых тяжелых схватках с дикими, отгоняла смерть от молодых Птиц и Танцевала при этом так, что у Атеа дыхание перехватывало, когда удавалось полюбоваться этим. Всякий раз, заплетая узор Хартанэ, Даэн сливалась с богиней, отдавая ей всю себя целиком, так, будто ее самой не было. Для того чтоб так танцевать, нужно было отказаться от чувств, рассказывали Наставницы. Отказаться от всего земного, что только может быть. Ни боли, ни тоски, ни сострадания, ни жалости к тому, против кого ты выходишь. Иначе он точно победит. Конечно, сейчас в заброшенной мельнице не было диких – лишь полубезумный странный дух, бормочущий невероятную чушь. Такой нападать-то не станет – однако Атеа не верила в то, что он безвреден. Как и не верила в то, что одна из самых сильных Птиц Келерии прониклась к духу каким-то теплом. Богиня не терпит даже минутной слабости, и Коршун хорошо это знает. Вряд ли Даэн действительно чувствовала сострадание к странному существу – скорее так, перед ведьмой своей рисовалась. Такая, как она, не стала бы рисковать благосклонностью Хартанэ. Птиц с самого детства учили, что бестелесных созданий нужно опасаться – они вероломны, они чужие, и к ним невозможно относиться так, как к людям. Духи были так же далеки от смертных, как небо от земли, как снега северных гор от золотых песков пустынь, как Келерия от Тиннереда. При мысли о Тиннереде спящая где-то у сердца кошка с острыми коготками тут же проснулась и принялась запускать их глубже и глубже, довольно урча. Атеа нахмурилась еще сильнее, придушивая внутреннего зверя, чтоб неповадно было – да только не слишком помогло. За все годы, проведенные в Келерии, она так и не сумела полюбить суровые горные пейзажи, стылые ветра и высокие башни Гильдии. Здесь все было иным – жестким, чужим, каменным и незнакомым, хоть и по-своему притягательным. Совсем как Даэн. Атеа вновь скосила взгляд на Коршуна, разглядывая ее из-под полуприкрытых ресниц. Ее профиль чуть сиял, озаренный невидимым светом, шедшим будто бы прямо изнутри – а может, так на кожу лег слабый отсвет из окна. Черный локон, выбившийся из толстой тугой косы, падал на лоб женщины, как-то по-особенному оттеняя линии ее лица. Она была расслаблена и спокойна, дышала мерно – Атеа видела, как ровно вздымается и опускается высокая грудь под толстой кожей форменной куртки. Руки ее лежали на коленях, ладонями вниз, и расслабленные кисти тоже будто светились – с тонких ее пальцев скатывался свет, падая в полупрозрачную темноту и растворяясь в ней. Тавранка не отводила темных глаз от ведьмы и напоминала статую – холодную и задумчивую. Девушка чуть улыбнулась, вспоминая, как впервые увидела тренировку Разведчиц, среди которых Танцевала и Даэн – сильная, поджарая, по пояс нагая – лишь полотно, перетягивающее грудь, прикрывало ее тело. Коршун не была невероятной красавицей, но то ли гордый ее взгляд, то ли ее отчужденность от всего мира, то ли сила, волнами расходящаяся от нее во все стороны, привлекла Атеа, и молодая Птица так и замерла, любуясь мощной грацией ее движений. Даэн плела Узор сама, не взяв в пару никого и Танцуя с собственной тенью, и это тоже показалось Атеа странным: остальные разведчицы разбились по двое и скрещивали Крылья, иногда весело переговариваясь меж собой. А эта – нет. Плавная, медленная – а в следующий миг быстрая, резкая и стремительная, она завораживала каждым движением. Тогда Атеа дернула за рукав стоящую рядом с ней молоденькую разведчицу и восхищенно поинтересовалась: - Кто это? Вон та, с черной косой, которая сама? Девушка сощурилась, разглядывая тренирующихся Птиц, а потом как-то странно ухмыльнулась. - Это? Ох. Это – Коршун. Одна из лучших. Говорят, только вернулась с отрядом из Прилеска. Атеа присвистнула, с уважением глядя на незнакомую женщину. В Прилесок отправили отряд около месяца назад – в маленькой деревеньке под Гарварнским лесом дикие выпили все население, обратив всех от мала до велика. Говорили, что Лорелей, старшая в Гильдии, выслала туда десятерых лучших Птиц. Если Коршун тоже была среди них, то это говорило само за себя. Эта встреча случилась года три назад – Атеа только-только закончила полное обучение и все пыталась сообразить, куда же ей теперь податься. С одной стороны, каждую ночь она просыпалась с неизменным ощущением затаенной горечи и тоски, такой острой, что выть хотелось. Длинные спины холмов под высоким южным небом Тиннереда всякий раз таяли с рассветом, и трава, стелющаяся по ветру, обращалась холодным сквозняком, тянущим из оконных щелей. Ей отчаянно хотелось домой – Атеа казалось, будто что-то важное она там забыла, не завершила, и это что-то тянуло ее на себя с невероятной силой. С другой стороны, здесь, в Гильдии, была вся ее жизнь. В тринадцать лет Атеа из Эглеира впервые увидела высокие тонкие башни, залитые солнцем и пронзающие острыми шпилями необъятную синь неба. В тринадцать лет ей сказали, что совсем скоро она позабудет семью, дом, друзей и все былое, и на протяжении следующих десяти лет иной жизни у нее не будет – если она сделает шаг вперед. Тогда маленькая Атеа впервые принимала самостоятельные взрослые решения, и это было страшно. Очень страшно было делать этот шаг, выпрямив спину и подняв подбородок, как учили при дворе. Лишь потом, когда высокие створчатые двери громадных ворот захлопнулись, когда ее провели в пустую комнату, уставленную простыми кроватями, Атеа разревелась, упав возле одной из кроватей на колени и комкая в руках простынь. Она еще никогда не чувствовала себя преданной – до этого дня. Спустя десять лет упорной учебы она прошла Второе Посвящение, получила птичье имя – и теперь предстояло сделать еще один шаг, после которого назад идти уже нельзя. Тогда Атеа стояла на распутье: остаться здесь, в Гильдии, и всю свою жизнь посвятить вечной борьбе, в которую едва ли кто-нибудь верил из простых людей, живущих за тысячи верст отсюда – или же уйти, с позором уйти, отдав Крылья и навсегда отказавшись от теплого огонька Дара Хартанэ в груди. Она металась, словно безумный стриж по весне, и совершенно не понимала, что ей делать теперь. И вот тогда-то Атеа увидела, как на тренировочном плато Танцует Даэн. Когда Коршун спрятала Крылья в ножны и накинула на плечи форменную рубаху, Атеа не выдержала. Она хорошо помнила, как подошла к Даэн и, совершенно по-кошачьи ухмыляясь, попросила ее потренироваться вместе. Тогда тавранка окинула ее цепким взглядом, скривила губы в усмешке и нахально ответила, что желающих Потанцевать с Атеа итак хоть отбавляй, и она не будет забирать у них эту честь. Ее полунасмешливое «красавица», обращенное к Лебедю, еще долго звучало в ушах девушки – и от одного воспоминания на щеках Атеа всякий раз вспыхивал румянец. То ли от злости и обиды, что ей впервые в жизни отказали, то ли от низкого, чуть хрипловатого голоса, который будто обволакивал шелком. И вопрос с тем, что делать дальше, отпал сам собой. Атеа, глядя вслед Даэн, сама для себя уже все решила – она остается. Еще спустя год безуспешных попыток затащить Даэн в постель или хотя бы на тренировочное плато, Атеа успокоилась, прекратив вздыхать по неприступной женщине. Коршун оставалась единственной, на кого не действовали ее чары, и вскоре тавранка уже всерьез раздражала Лебедя. Кроме того, именно из-за нее девушка и осталась в Гильдии, решив, что будет добиваться звания самой сильной Птицы Келерии, положит свою жизнь на алтарь Хартанэ и однажды придет к тому, чтоб учить следующие поколения девочек. Вот только никаких заданий ей не давали, посылая ее периодически с простыми разведотрядами куда-нибудь поближе к Гильдии. Она ездила в Птичий Городок, сопровождала обозы, соблазняла всех привлекательных юных Птиц, дослуживающихся до Второго Крыла – и понимала, что жизнь ее так и пройдет здесь. Даже в вечную войну с дикими она уже не верила: Белая Смерть закончилась почти полвека назад, и новый Излом вряд ли случится на ее веку. И вместо того, чтоб убраться из Гильдии да жить припеваючи, она добровольно отдала себя высокой идее, которая никому-то, кроме безумцев, и не нужна. И все из-за Даэн. Из-за ее проклятого Танца, когда-то поразившего Атеа до глубины души. Из-за наглой ухмылки этой черноволосой суки и задумчивого блеска в глазах, когда она вскидывала Крылья. А потом раздражение сменилось чем-то другим, спокойным и безразличным, и Атеа начала играть. В Даэн не было чванства, присущего молодым и сильным Птицам, она не бахвалилась перед Гильдией, оставалась одной из лучших – но ее молчаливый отказ Атеа так и не сумела простить. Два года девушка при каждой удобной возможности цепляла старшую Птицу - та же умело отбривала всякое острое слово, брошенное Лебедем. Лишь усмехалась уголком рта при этом, да так ядовито, что Атеа невольно восхищалась, и уходила, демонстрируя девушке красивые изгибы сильной спины и подтянутые бедра. И наконец богиня свела их вместе в один отряд, когда Ярис взошла. Мечты начали сбываться: им дали настоящее задание. Да не просто задание – нужно было подхватить Коршуна и двигаться дальше вместе с ней, под ее руководством. Теперь бесить Даэн было вдвойне приятно – Атеа видела ее каждый день, и сбежать от нее Коршун не могла. Лебедь методично дергала ее, от всей души веселясь, когда такая спокойная и холодная Даэн начинала скрипеть зубами. Глаза ее темнели от злости, и Атеа почти физически чувствовала, как же сильно тавранке хочется навешать оплеух ей, молодой заносчивой девице – а она все сдерживалась, как могла, упорно и долго. Это по-своему восхищало Атеа, но довести Коршуна до белого каления теперь стало делом принципа. Впрочем, иногда Даэн действительно злила ее. За время, проведенное в пути, Атеа уже не раз вызверялась на нее совершенно не ради игры – а потому, что действительно была не согласна с ее действиями. Да, Коршун была старше и опытнее. Да, она встречалась с настоящими дикими и умела сражаться с ними. Да, по уставу младшие Птицы в отряде обязаны беспрекословно подчиняться старшим – но Атеа так не могла. Иногда Даэн вела себя как глупая девчонка, и решения принимала такие же глупые, и в подобных ситуациях хоть кто-то должен был быть голосом разума. И Лебедь давно поняла, что в их отряде этим голосом может стать только она. Не Меред же, в самом деле. Атеа лениво повернула голову, выныривая из своих мыслей и бросая долгий взгляд на Меред. Та сидела рядом, опираясь локтем на колено, и медленно, почти любовно, водила точильным бруском по лезвию Крыла. Движения ее рук были плавными, размеренными, почти что медитативными – девушка смотрела лишь на линию стали, красиво изогнутую, будто орлиное перо с острой режущей кромкой. Под бруском лезвие пело, тихо и нежно присвистывая, когда Меред уводила руку. К длинной рукояти, надежно зажатой в руке, было привязано настоящее перо, бледно-серое, с черным кончиком, и невидимый ветер играл с ним, как дитя играет с цветными лентами в Огнецветов День. Лебедь мысленно закатила глаза. Меред продолжала оставаться ребенком и верила во всякие байки. Впрочем, не она одна: каждому поколению Птиц Наставницы рассказывали, что перо птицы, в честь которой нарекают девочку, приносит удачу и защищает в бою. Поэтому очень часто на рукоять Второго Крыла глупые девицы навешивали целые пушистые метелки, будто это действительно могло уберечь от когтей дикого духа. Атеа тоже когда-то была такой же дурной и даже провела пару недель у предгорных озер, разыскивая гнездовье лебедей. Подбирать непонятные перья с земли она брезговала, поэтому терпеливо ждала, когда богиня снизойдет и пошлет ей хоть какой-то знак. Впрочем, знак пришел: когда она все-таки нашла лебедей и уже подкрадывалась к самке, высиживающей яйцо, эта длинношеяя курица разоралась, и на ее вопли прибежал отец семейства. Лебедь гнал Атеа от пруда довольно долго, шумно хлопая крыльями и норовя посильнее ущипнуть, и посему девушка сделала вывод, что богине, в общем-то, плевать, носит ли с собой Келерийская Птица перо своей нареченной сестры или нет. А вот Меред – нет. Никто не знал, как прозвали ее после Посвящения – даже Атеа, ближе которой у молчаливой угрюмой девушки не было никого. Поэтому когда Меред однажды вернулась с гор, бережно неся в руке это самое перышко, Лебедь провела невесть сколько часов, пытаясь разгадать, кому оно принадлежало. Проблема была в том, что слишком много птиц в здешних краях подходило на должность его хозяина, а Меред лишь улыбалась, навязывая на прочную нитку две деревянные бусины и бледно-серое перо, и вскоре Атеа махнула на нее рукой и прекратила обижаться на молчаливую подругу. Все равно слова из нее не выбьешь. Меред вообще была очень суеверной. Она с самого детства собирала все приметы, каждое утро обращалась лицом к солнцу и кланялась ему, а перед тем, как сломить ветку, просила прощения у Богини. Поэтому с ней особо никто и не общался – каждый вечер, когда остальные девчонки собирались на одной из кроватей и принимались обсуждать Наставниц или рассказывать всякие байки, маленькая Меред усаживалась в самый дальний угол к окошку и смотрела за стекло, как-то неуклюже обнимая собственные колени. Однажды Атеа подошла к ней, как всегда задрала подбородок и спросила, что она делает. А хмурая, как медвежонок, Меред зыркнула на нее из-под насупленных бровей и тихонько ответила: «Молюсь». С тех пор и началась их странная дружба. Меред всегда была одиночкой, сторонилась других девочек и предпочитала провести время на тренировочном плато, а не в компании шумных Птенцов. Атеа же, сколько бы подружек не крутилось вокруг нее, всегда прибегала к некрасивой, нескладной Меред и без умолку трещала ей на ухо, рассказывая очередную глупость. Поначалу девочка чуралась ее, старательно пряча глаза и будто бы боясь чего-то, но через некоторое время привыкла и начала отвечать Атеа теплой, хоть и несколько неуклюжей, взаимностью. Личным успехом Лебедь считала день, когда Меред прямо взглянула ей в глаза. Тогда Лебедь, кажется, рассказывала девочке историю своей жизни – и плакала. Первая тренировка прошла неудачно, все тело было в синяках и болело нещадно, а нежные руки Атеа превратились в сплошную мозоль со стертой в кровь кожей. Болел и живот – впервые пришла лунная кровь, и девочка чувствовала себя совершенно разбитой, грязной и брошенной всеми богами. Меред беспомощно топталась рядом, иногда осторожно дотрагиваясь до плеча будущей Птицы и тут же отдергивая руку, словно от огня – а девочка с золотыми косами всхлипывала, сердито растирая по лицу горькие слезы. - В Тиннереде все было не так! Никто не бил меня тяжеленной палкой, я не мерзла, завтрак был вкусным – а не эта поганая каша!.. Терпеть не могу ее… - новый всхлип. Атеа посмотрела на свои ладошки и скривилась от боли и обиды: нежные девичьи руки не созданы для меча, это всем известно. Так всегда говорили дамы в столице, раздавая своим подопечным тонкий белый лен, который они вышивали золотыми нитями. Девочка вспомнила эту вышивку, и слезы снова защипали глаза, - Лучше бы меня убили по дороге сюда! Робкое прикосновение вдруг стало тяжелым, и чужие пальцы сильно сдавили плечо. Атеа дернулась, собираясь было разразиться гневной тирадой, но лишь замерла, подняв голову. Меред, никогда и никому не глядящая в глаза, смотрела прямо на нее, прямо в сердце, сдирая с нее слой за слоем всю спесь, все раздражение и обиду, всю детскую ярость, так больно сжавшую сердце. - Никогда так не говори. Глаза у нее были светло-голубыми, льдистыми, словно талая вода, с темной кромкой по самому краю, а голос – твердый и спокойный, сильный. И Атеа вдруг стало очень больно и хорошо, очень светло и в то же время так страшно… Меред смотрела на нее, Атеа смотрела на Меред, и шрамы на руках уже не так жгли, и болезненные спазмы перестали сжимать все в ней так сильно, и обида куда-то отступила, и мир казался не таким уж жестоким и несправедливым. Потому что впервые Атеа почувствовала, что кому-то действительно нужна. Они росли вместе, учились вместе и Танцевали вместе, совершенно не похожие друг на друга, но связанные так тесно, что никакой сталью не перерубишь, даже самым прочным клинком. Тоненькая, изящная и гибкая Атеа презабавно смотрелась рядом с коренастой неповоротливой Меред – но время шло, и грубые черты лица девочки из морского города немного сгладились, а подростковая неуклюжесть ушла. Меред выросла, вытянулась, и бывшие соседки по комнате начали бросать на нее томные взгляды и беспокойно перешептываться, когда она проходила мимо. Атеа и сама подмечала иногда, что девчонка не так уж и плоха. Да, ее нельзя было назвать красивой, да, она была нелюдимой и совершенно не походила на грациозное воплощение Хартанэ – но зато взгляд ее лучился голубыми искрами, а когда она изредка улыбалась, подставляя лицо прохладному ветру, становилось как-то светлее и радостнее всему миру. У Меред были красивые широкие плечи и сильные руки, которых почему-то до сих пор не касалась ни одна женщина, добрая улыбка и мягкое сердце. Она всегда стояла рядом, где-то за плечом, надежная и родная, и за это Атеа была всем сердцем благодарна ей. Ощутив ее взгляд, молодая женщина подняла голову и взглянула на нее, вопросительно приподняв брови. Короткие прядки темных волос, так чудесно отсвечивающих красноватым бликом на солнце, упали на ее лоб. Атеа скользнула взглядом по ее широким скулам, по тонким губам, а затем ухмыльнулась. Меред беззвучно хмыкнула, покачала головой и вернулась к своему занятию, склоняясь над лезвием. Лебедь же лишь зажмурилась, словно довольная кошка - подруга часто была объектом ее игр, а потому уже давным-давно не реагировала на взгляды и улыбки Атеа. И это тоже радовало девушку: Меред стала единственной Птицей, которая при виде ее не начинала бить крыльями и хорохориться, словно петух с разноцветными перьями. И даже здесь, на краю Мертволесья, Атеа чувствовала себя защищенной – потому что рядом сидела Меред. Что-то изменилось на полуразрушенной мельнице, и Атеа напряглась, пытаясь понять, что встревожило ее. Почему-то стало тихо. Лебедь, прислушавшись повнимательнее, поняла, в чем дело, и расслабилась, снова откидываясь на лавке – ведьма перестала петь. Теперь она просто сидела, чуть раскачиваясь из стороны в сторону, а на руках ее, словно ребенок, спал безумный дух. Атеа передернуло: до чего же странное создание… И как его можно касаться? Впрочем, кто этих ведьм поймет… Лебедь всегда опасалась колдуний – чего стоит одна Гаэра-Ворона с ее жуткими мороками. Ведьма Мара тоже не нравилась ей – но, судя по всему, слишком уж она нравилась Даэн, и Атеа прямо-таки распирало от желания поиграть на этом. И всякий раз что-то ее останавливало: то ли внутреннее чутье, которое пока что никогда не подводило, то ли осторожное прикосновение Меред, словно бы мягко говорящее «Не надо», то ли взгляд Даэн, направленный на Мару, наполненный невероятной тоской – и чем-то таким, чего Атеа понять не могла. Коршун просто смотрела, но в ее глазах разливался целый океан, способный затопить весь мир. Лебедь чувствовала эту безумную силу, а потому молчала, прикусив язык. Не в этот раз и не по этому поводу. Тень на полу колыхнулась – это серый саван занавески качнулся от сквозняка, проникающего сквозь щели в дом. Атеа поежилась, натягивая на ладони рукава темно-коричневой куртки – да только не шибко помогло: ветер все равно заполз за шиворот, даже поднятый воротник не спас. Не спасал и шерстяной плащ, которым Птица укрыла ноги. Холод вгрызался в тело, прижимался к нему голодной пиявкой, и Лебедь вновь ощутила, как недовольная волна поднимается где-то в груди, оставляя после себя жгущий след. Не об этом ты мечтала, Атеа. Не о том, чтоб тащиться через хляби чужих земель вдогонку за собственной смертью, ночуя в заброшенных хижинах или в снегах под открытым небом. На самом деле, она и сама не знала, о чем мечтала – да и мечтала ли хоть однажды в жизни. В детстве Атеа никогда и ни в чем не нуждалась: стоило лишь пожелать, и к ее ногам ложилось все, чего бы она ни захотела. Дорогие фарфоровые куклы, платья из заморского шелка, цветные яркие ленты, книги с картинками – таких книг и в королевской библиотеке не слишком-то много было! А вот у Атеа были. Ее детство казалось золотым, медовым и солнечным, ярким, словно те самые картинки. Оно пахло яблоневым цветом и сладкой выпечкой, которую дородные кухарки на отцовской кухне подавали маленькой госпоже на завтрак, почтительно склоняя голову и улыбаясь. И ей казалось, что так будет всегда. Потом ее продали – по крайней мере, так считала сама Атеа. Она хорошо помнила тот день, словно кто-то выжег его под веками, и в воспоминаниях она нет-нет да возвращалась туда, в светлую комнату с высокими потолками и полупрозрачными голубыми шторами, раздуваемыми теплым летним ветром. Белое платье с золотым пояском и крохотными янтарными камешками на рукавах и подоле было новым. Атеа крутилась перед зеркалом, восхищенно разглядывая себя со всех сторон – такой красоты она никогда не видела! Прямо как у самой королевны! Пожилая швея, придирчиво оглядев работу своих подмастерьев, одобрительно кивнула. - Мы работали не покладая рук, светлая госпожа. Ткань везли из самого Эллоина, с юга, камни – оттуда же, а обрабатывали их наши мастера. Видите, какая мелкая огранка?.. Мать ее не слушала – лишь рассеяно кивала, задумчиво оглядывая Атеа. Девочка стояла перед ней, глядя на нее искрящимися глазами, и что-то в лице матери вдруг дрогнуло, а меж красивых золотистых бровей с изломом появилась складка. Впрочем, в следующий же миг она разгладилась, и женщина, отослав швею, подозвала к себе дочь. - Как же ты хороша, дитя мое. Принеси-ка мне гребни – я причешу тебя. Атеа поднесла ей тогда шкатулку, где на бархатной подушечке лежали лаковые гребни для волос – сам король когда-то подарил их молодой госпоже. Блестящая поверхность переливалась янтарной крошкой, и медовый цвет камней так подходил под цвет глаз госпожи - но та почему-то никогда не надевала их, словно бы не было резной шкатулки с изящной гравировкой на крышке. Атеа всегда завидовала матери – такое сокровище, а она его прячет! Тем более, что к золотым маминым волосам гребни так бы шли… И теперь госпожа сама закалывала локоны своей дочери ими. Девочка подпрыгивала от нетерпения и радости – до того момента, пока мать, проходясь щеткой по непослушным локонам маленькой Атеа, не сказала ей, что ее увозят в столицу, ко двору короля. Сегодня. Сейчас. Приедет какая-то знатная дама, чопорно поклонится господину и госпоже и заберет их дочь. Атеа ревела, когда мама укладывала волосы на ее голове в высокую красивую прическу и выпутывала два тонких локона, чтоб они обрамляли лицо. Чтоб все видели, какая же она красавица. - Не плачь, Атеа... За то, чтоб дать тебе хорошее образование, мы с твоим отцом отдали столько золота, что можно было бы купить самоцветную копальню... Мы хотим, чтобы ты была счастлива… У тебя должно быть будущее... Ты – единственный наш ребенок, и тебе оказана великая честь. Сука. Подавись своей честью, думала Атеа, когда Дамала колотила ее тренировочным шестом под проливным холодным дождем, в ее первую весну в Келерийской Гильдии. Мать, конечно, не виновата в том, что королевская женушка сочла молоденькую девочку опасной и повелела сослать ее вместе с теми, кто был смазливее других. Но Лебедю было крайне интересно, что бы она сказала сейчас, заявись Атеа на порог родного дома и щеголяя Крыльями и серебряной фибулой Гильдии, скрепляющей плащ. И вообще, знает ли она, что приключилось с ее дочерью и где она. Все давным-давно отболело, поросло быльем да сухой травой, и взрослой Атеа было плевать на женщину, продавшую ее шестнадцать лет назад – она даже лица матери не помнила. Ни любви, ни жалости, ни ненависти к ней она не испытывала и едва ли смогла бы узнать ее в толпе. Жалела Атеа лишь об одном: она безумно тосковала по высокому небу и ветру – своему, родному, знакомому с самого детства. В Эглеире был особый ветер, теплый и ласковый. Он вытрепывал из ее копны тонкие прядки и путал в них белые лепестки яблонь. Он касался мягкими пальцами ее щек, подхватывал цветные ленточки, которые она так щедро дарила ему, и уносил их в глубокую синеву, плещущую над головой. Тонкие мазки облаков плыли по небу над ней, когда она сидела на открытой террасе и слушала веселый птичий щебет, и лето было теплым, и дни казались бесконечными, и в сердце пела золотым колокольчиком радость. Сейчас же все кости у нее ломило от холода и усталости, в животе было пусто, а ноги в сапогах давно продрогли. Атеа сидела в гулкой тишине, нарушаемой лишь слабым присвистыванием камня о металл, да шорохом дыхания. Да ветер еще выл где-то в разбитых кувшинах. Время текло медленно и натужно, будто смешанная с грязью и копотью смола, и темнота окружала ее со всех сторон. В черных тенях прятались чудовища, и Атеа не знала, кто же из них опасней – те, что на самом деле прячутся там, или те, которых придумала она сама. Чудовища всегда шли за ней, ночными кошмарами становясь у изголовья и не давая уснуть. Единственной, кто об этом знал, была Меред. И когда она засыпала рядом, приобняв Атеа за плечи, чтоб ей стало теплее, кошмары отступали, недовольно уходя во мглу ни с чем. Они почему-то боялись Меред. Под теплым боком Меред было как-то уютно. Атеа притулилась к ней, нахально устраивая голову на плече девушки и прикрывая глаза – та все равно уже закончила точить клинок и спрятала его в ножны. Меред лишь хмыкнула и приподняла руку, чтоб Лебедь смогла поудобнее умоститься, и Атеа с радостью воспользовалась этим, заваливаясь на подругу. Той явно было неудобно – но она не говорила ничего, даже не пыталась передвинуть наглую Птицу или как-то намекнуть хоть жестом, что ей тяжело. Засыпая, Атеа краем глаза видела, как ведьма осторожно поманила к себе Даэн, как Коршун опустилась на колени перед ней и прижала ее руку к губам, неотрывно глядя Маре в глаза, но в следующий миг сон сморил ее, и Лебедь провалилась в пустоту без образов и звуков, без времени и формы. Пробуждение было тяжелым. Тело продолжало болезненно гудеть, словно перед этим ее всю ночь били ногами, желудок требовательно урчал, а шея не гнулась – сквозняк все-таки сделал свое дело. Атеа разлепила глаза и села прямо, пытаясь прийти в себя и понять, где она находится, и когда ей наконец это удалось, сон мигом слетел с нее, словно его и не было. Сумрачный свет лился сквозь окно, протягивая длинные лучи от стены до стены, но утро не сделало заброшенную мельницу менее зловещей. Здесь было тоскливо, пусто, и страх крался где-то под окнами, заглядывая в щели пустыми глазницами. Атеа поежилась, застегивая плащ на плечах – и тут же подскочила, как ошпаренная: на мельнице не было никого, кроме нее. Не помня себя от ужаса, девушка стрелой вылетела на крыльцо. В голове роилась тысяча мыслей, одна хуже другой, и Атеа боялась даже предположить, какая из них окажется верной. Серый рассвет на миг заставил ее сощуриться, а затем с плеч Лебедя словно гора свалилась: обе Птицы, ведьма и дух стояли у плетня и о чем-то негромко переговаривались, глядя в сторону черной стены деревьев. Подавив в себе желание заорать на них прямо с порога, Атеа легко сбежала по скрипучим ступеням и подошла к ним, гневно глядя на всех и каждого. Первым ее заметил дух. Атеа передернуло – взгляд его был острее меча и пронзал насквозь. Ведьма смотрела точно так же, словно в само сердце заглядывала, а потому Атеа решила вызвериться на Даэн. - Бес бы вас забрал, вы шутить вздумали?! Я просыпаюсь, а в комнате пусто, и вас нет, никого! Даже этого бесноватого. Что я должна думать, по-вашему?! Даэн приподняла уголок губ в кривой усмешке. - Чтобы думать, нужно иметь разум. У тебя он отсутствует напрочь, поэтому мы не беспокоились. - Ишь ты, глядите, госпожа Коршун острит, - огрызнулась Лебедь, - Только ты поаккуратнее, Даэн. Не порежься о собственный язык, - она повернулась к Меред и пронзительно взглянула на подругу, - А ты-то, ты-то хороша… Могла разбудить хотя бы! Меред отвела взгляд, словно нашкодивший пес, и вся будто сжалась. - Я сама только вышла. Даэн и Мара уже были здесь… - Давай, оправдывайся теперь,- проворчала Атеа, складывая руки на груди. Несмотря ни на что, от сердца у нее отлегло: все были живы. Ее не бросили одну. Страх медленно разжимал когти, отпуская ее, и Лебедь внезапно поняла, что сердце у нее легкое. Всякий раз, когда она просыпалась и видела лица Меред и Даэн, становилось легче дышать, словно сети сна, наброшенные темнотой, тянули ее к земле, а с рассветом рассыпались прахом. Даэн не обращала на нее больше внимания. Женщина вновь повернулась к лесу и нахмурилась, глядя куда-то сквозь пересечья мертвых ветвей. Ведьма, шагнув к ней поближе, тихо молвила: - Решать тебе. Я чую угрозу с запада, на севере и на востоке чисто. - Я не чувствую вообще ничего, - Даэн тряхнула головой и прижала руку к груди, кулаком потирая место, где у каждой Птицы трепетал огонек Дара Хартанэ, - Но Шедавар говорила, что девочки уходили на восток, к живому лесу. Искать нужно там. - Стало быть, пойдем туда, - немного помолчав, кивнула Мара. Атеа насторожилась. - Погодите-ка. Что значит «пойдем»? Ты решила прогуляться с нами, госпожа ведьма? - До поры, - ведьма взглянула на нее, и Атеа невольно сглотнула: глаза у нее были совершенно жуткие, холодные и странные. Наверняка взглядом дрова колет у себя в лесу. Больше никто не проронил ни слова. Даэн первая вышла за плетень, быстро направляясь к лесу. Следом за ней шла ведьма, и Атеа видела, как чуть подергиваются кончики ее тонких пальцев – она раскинула руки, обратив их ладонями к стене деревьев, словно что-то искала. Ветер трепал край ее плаща, и казалось, что сейчас он подхватит колдунью и унесет ее в серое небо, раскинувшее громадные тучи совсем низко над ними. Атеа взглянула на Меред, стоящую рядом, и хлопнула ее по плечу. - Идем, а то наша Пташка перья нам повыдергивает за медлительность. Она же у нас такая решительная… Меред подняла взгляд на нее. В голубых глазах застыла тревога, и тревожная морщинка пересекла лоб Птицы. - Атеа, там что-то недоброе. - Вот неожиданность-то какая! – Атеа с деланным удивлением распахнула глаза, подхватывая Меред под руку, - А я, глупая, думала, что мы по грибы да ягоды пришли, вот незадача… - Ты не понимаешь, - что-то в голосе Меред заставило насторожиться Атеа. Она была не на шутку встревожена – такой Лебедь не видела подругу никогда, - Я чувствую. Что-то случится там. Не знаю, как объяснить, но… Она бессильно умолкла, опустив голову. Атеа смотрела на нее несколько секунд, а потом, взяв ее под локоть, повела следом за Даэн и Марой и ласково промурлыкала: - Меред, милая, ты случаем не Вороной прозвана? – Меред удивленно нахмурила брови, а затем мотнула головой, - Нет? Ну вот видишь. Так чего ты, Хартанэ тебя сохрани, каркаешь? И без того дурно, так ты еще и настраиваешь невесть на что. Будь хорошей девочкой, пойдем в темный страшный лес. Авось, и живыми выберемся – то-то радости будет, правда? – нервные нотки все-таки проскользнули в голосе, но Атеа тут же взяла себя в руки. Уж она-то паниковать не будет. Мертволесье – явно не то место, где можно было позволять себе страх. Впереди уверенно шла Даэн, та самая, что выжила в самых страшных стычках с дикими, и вряд ли она боялась. А потому впервые в жизни Атеа решила отступить от своих принципов и взять пример с Коршуна. Дух, оставшийся на мельнице, смотрел им вслед, и лопатками Лебедь чувствовала его нездешний взгляд, жгущий сердце сквозь грубую ткань. Он-то наверняка чуял их ощущения, и уж ему она точно не собиралась показывать свою слабость. Никому из них. Но когда темная стена стволов сомкнулась за ее спиной, Атеа вдруг ясно и четко поняла, словно кто-то молнией высветил ее сознание: Меред права. Только поворачивать назад было уже поздно.