For you, Caroline

— Клаус, - выдыхает в трубку ее потрясенный голосок, а у Майклсона чувство, будто кто-то выключил его сердце, достал из груди на время, чтобы не разорвалось, не лопнуло от переизбытка эмоций. Он даже не думал, что все будет именно так, когда он снова услышит ее. Когда он вспомнит. Через год или тысячу лет. А потом на том конце телефонной трубки, где-то очень и очень далеко от него и этого темного ньюорлеанского бара плачет ребенок. И он улыбается - так счастливо и беззаботно, представляя, как Кэролайн воркует с малышкой, как прижимает ее к груди, целует крохотный лобик. — Мне так знаком этот звук. Попробуй взять ее на руки, это поможет. Он слышит, как Кэролайн шуршит одеялком, поднимая малышку, и стук малюсенького сердечка размером с наперсток заставляет его забыть и о непрекращающемся противостоянии, и об угрозе, нависшей над древней семьей. На какое-то мгновение забыть обо всем и мысленно перенестись туда, к девушке из его снов, тихонько обнять за плечи, зарыться носом в волосы, что всегда пахли ландышами и сиренью. Защитить ее от всех опасностей, разделить все ее заботы, просто сделать все для того, чтобы она никогда больше не грустила, не хмурилась. Это плохая идея, Никлаус, вспоминать о том, что с таким трудом удалось позабыть, вычеркнуть из прошлого, будто его и не было никогда, просто уничтожить те страницы своей биографии, собственноручно бросив их в жаркий огонь и глядя, как пламя пожирает тонкую бумагу, где были записаны, наверное, важнейшие моменты его такой долгой жизни. Когда он щадил ее друзей, когда спасал ее жизнь, когда танцевал с ней, любуясь лазурным блеском самых красивых во всем мире глаз, когда дарил ей украшения и наряды, целовал ее... — Как ты смотришь на подарок в честь рождения детей, Кэролайн? - говорить обо всем и ни о чем, но только не впускать ее назад в свое сердце, что кровоточило без нее так долго. - У нас есть сундук, когда-то принадлежавший Людовику 15-му, в котором хранятся вещи, из которых уже выросла моя дочь. Интересно? Что ты несешь? Он ждет услышать ее фирменное: "Серьезно?", услышать раздраженное фырканье и даже яростную отповедь, но Кэролайн лишь задерживает дыхание, а потом выстреливает словами, будто из автомата: — Это не мои дети, а Рика. — Не утруждай себя, твой ПАРЕНЬ мне все четко и ясно объяснил, - Клаус не может не выделить интонацией это "ПАРЕНЬ". И это почти не ехидство. Быть может, обида, смешанная с разочарованием. Наверное, вот так рушатся мечты? А еще, в его словах едва уловимой ноткой слышится отголосок надежды: "Ну же, Кэролайн, скажи, что это несерьезно, скажи, что просто хотела забыть меня, скажи, что тебе было одиноко, как мне..." Скорее ад обрушится на землю и древние вампиры превратятся в невинных агнцев, чем язык Кэролайн Форбс произнесет хоть что-то подобное. Клаус знает ее слишком хорошо, а потому дальнейшие слова девушки не обрушивают небо на его голову, лишь заставляют задержать дыхание на пару секунд. Как после сильного пинка прямо в живот: — Да, Стефан - мой парень, и ему нужно бежать, чтобы не погибнуть от рук сумасшедшей охотницы. А я совсем ничего не могу сделать. И эти дети, которые даже не мои, все время плачут и плачут. И все кафе ненавидит меня. Поэтому просто засунь свои едкий язык себе в задницу, если не можешь сказать ничего по делу. "Это она - моя Кэролайн", - думает Клаус, словно наяву представляя и раскрасневшиеся щеки и глаза, в которых сверкают голубоватые разряды молний. "Почему я послушал тебя?", - думает он, пока язык выговаривает то, о чем о думал с той самой секунды, как увидел ее имя на дисплее телефона Сальваторе: — Со Стефаном все будет хорошо. — Как ты можешь быть в этом уверен? - столько надежды в ее голосе, и... мольбы? Надежды, от которой не горько. Привычно, быть может. Мы это уже проходили, любовь моя. Гребаную тысячу раз. Сотню-другую, как минимум. — Потому что, я это гарантирую... - собственно, как и всегда. И добавляет, не удержавшись, - Итак, вот ты, поступила в колледж, строишь свою жизнь, планируешь свое будущее, делаешь все, что хочешь... Это то, из-за чего ты просила меня оставить тебя. Это то, из-за чего я ушел, не оглядываясь. Чтобы дать тебе то, чего ты так хочешь. Ты этого хотела, милая? Столько невысказанных упреков и боли, что грызет изнутри, как какой-то паразит, вгрызающийся клыками в самое сердце, которого он даже не чувствует. — Клаус, я не буду с тобой это обсуждать. — Но ведь дети тоже не входили в твои планы? "Как и я не входил, и если ты справляешься с детьми, почему это было так ужасно и плохо - остаться со мной и принять в подарок весь мир? Почему, Кэролайн?" — Да, не входили. И к счастью, они не мои. И он, кажется, даже слышит, как тихие слезы отчаяния струятся по ее красивому лицу. Самому прекрасному в мире. Лицу, которое должно лишь улыбаться. Глубокий вдох, как перед прыжком, а потом он начинает говорить. Вдумчиво, медленно, тихо: — Знаешь, моя семья, порой, буквально сводит меня с ума, вынуждает меня совершать ужасные поступки, и, кроме того, всегда находит самые свежие и изобретательные способы, чтобы мучить меня. Но несмотря на все это, семья — это то, что делает меня по-настоящему счастливым. Нет ничего преступного том, чтобы любить то, что не можешь объяснить... Кому, как ни мне знать это, моя Кэролайн? Все эти годы. И меня даже не было с тобой, когда умер самый дорогой для тебя человек... Облажался по всем пунктам, хотя с самого начала мог просто забрать тебя... Увезти на край мира. — Мне было очень жаль услышать о смерти твоей матери, Кэролайн. Я уверен, что она была бы рада увидеть тебя с малышами. И сейчас где-то там, она смотрит на тебя, на вас, и улыбается. Судорожный вдох, вновь рвущий его сердце на лоскуты, на лохмотья, режущий на тонкие ленты, прокручивающий в мясорубке. А потом она шепчет так тихо, что, будь он обычным человеком, ни за что не услышал бы: — Боже, она наконец заснула... — Тогда давай не будем будить ее... И, Кэролайн... если однажды тебе понадобится моя помощь... Он давится своими словами, как протухшей кровью, сжимает в руке трубку так сильно, что аппарат протестующе хрустит. Она не звонила все это время, возможно, и не вспомнила о тебе... — Я знаю твой номер наизусть. До свидания, Клаус. И спасибо тебе. Перед тем, как она отключается, древний уверен, что успел увидеть улыбку - яркую и теплую, как дуновение первого летнего ветерка после затянувшейся холодной зимы.