For you, Caroline

Однажды он обещал стать ее последней любовью. Обещал на пустом стадионе в свете прожекторов и ее сияющих глаз. Он обещал, а Никлаус Майклсон всегда держит слово. Сейчас она сжимает его горло своей узкой ладонью. Большая часть из ныне живущих лишилась бы за это не руки, но головы. Но ей он может лишь улыбаться, как мальчишка, и шептать одними губами: — Привет, любовь моя. Как и семнадцать лет назад, как и семнадцать веков после. Не потому что он ей обещал. Он обещал, потому что понял еще с первой встречи, она — та, с кем бы он хотел разделить свою вечность. Еще тогда, в ее день рождения, когда она умирала от яда оборотня в крови, но все равно была такой храброй, такой невозможно прекрасной. Она всегда была его — его Кэролайн. Даже когда выбирала других. Клаус Майклсон живет слишком долго. И пусть с терпением у него нелады, ждать он умеет. Если речь идет о ней — Кэролайн. — Я вышла замуж и овдовела в тот же день, — напоминает она, и от боли в ее голосе у него кровь запекается в венах. Он хочет рвать, убивать. Он хочет вернуть все назад, уберечь... Нет, он не ревнует... почти. Ведь Стефана больше нет. Мальчишки, которого он однажды — две жизни назад — назвал братом, поставил подле себя и мог отдать ему мир, если бы тот захотел... Если бы не вмешался случай, а позже Майкл Майклсон. — Мне на самом деле жаль, что так получилось, — она расслышит ложь по биению сердца, но Клаусу нет нужды врать, не ей, не сейчас. — Я приехала говорить не об этом. Из далекой провинциальной Вирджинии — через Атлантику до самой Франции. Ты проделала большой путь, дорогая. Только из-за звонка Ребекки? И потому что... волновалась за Хоуп? — Она умная и красивая, Клаус. Такая же упрямая, как отец, — в голосе ее улыбка и восхищение. И он... мог бы надеяться, что она тоже скучала. Думала о нем иногда. Может быть, вспоминала? Мертвое сердце, давным-давно пошедшее сеточкой трещин, обросшее толстым панцирем из льда и бетона... вздрагивает, оживая. А еще что-то щекочет в груди, в животе, как будто миллионы бабочек разом расправили крылья, взлетая... — Я и не тешил себя надеждой, что ты соскучилась. Удивлен, что ты вообще не послала Ребекку подальше. — Твои близкие знают, что и сегодня только я могу до тебя достучаться. Упрямый, как мул. Кому ты делаешь хуже? Ведь Хоуп... я тоже за нее отвечаю, как директор, наставник... Как та, кому ты доверил дочь. — Хоуп — не твоя забота, любовь моя. И все твои нотации не отменяют того, что я смотрю на тебя и ни слова не слышу. — Я и не думала, что будет легко, но ты должен... Стой, что?! Клаус Майклсон!!! — Всего-то лишь говорю тебе правду. Без тайн, отговорок и жадных взглядов исподтишка. Мы повзрослели для этого, ты не находишь? Семнадцать лет прошло... Семнадцать лет, и она не забыла. Он видит это четко сейчас — в звездах, что вспыхивают в этих глазах, в чуть прикушенной нижней губе, кончиках ресниц, что дрогнут, опускаясь буквально на две секунды, не больше. Достаточно, чтобы сказать ему все. Все, что он хотел бы понять, не прибегая к вопросам. — Ты мог бы начать с того, что прекратишь бегать от ребенка, придумав себе казни египетские, что свалятся ей на голову всего-то из-за такого горе-отца. Она — могущественная ведьма и гибрид одновременно, она умеет за себя постоять, уж поверь мне. Я мог бы. Наверное, я бы мог, Кэролайн. Верить тебе как себе. Это странно, но это возможно. Наверное, только с тобой. Верить тебе, выворачивать перед тобой душу. Позволить роскошь себе быть собой... — Мне очень ее не хватает. — Я знаю. Это так просто, снять трубку и позвонить. — Сколько раз ты звонила мне за прошедшие годы? Почему же так, Кэролайн, если это так просто? Признаться, что в жизни кого-то тебе не хватает? Признаться себе и ему... — Я не... Она все так же хлопает ресницами, когда растеряна и не может слова подобрать. Сейчас, три-четыре секунды, и она возьмет себя в руки, а после последует отповедь, и хлопнет дверь, и вновь тишина будет гулять по этому дому, забираясь ему в голову, разрастаясь там, как опухоль, до масштабов вселенной. Секунда, вторая, третья... вот... сейчас. — Знаешь, может, в чем-то ты прав. Мои чувства тебе — не из разряда того, в чем я когда-то легко признавалась. Она умеет его удивить. Умела всегда, а сейчас просто сшибает с ног обезоруживающей искренностью, прямотой. — Это никогда не было просто, и соврала бы, если б сказала, что чувства прошли. Но я не готова признать и все бросить... броситься в это. Слишком много всего случилось у тебя и меня. Но мы знаем сейчас, что все не напрасно, что однажды... Замолкнет, смешавшись, а он... а он вдруг поймет, что ради этого "однажды" умрет еще столько раз, сколько нужно. Украдет Эйфелеву башню и украсит ей сад, принудит Темзу течь вспять, вернет с того света Колумба и заставит открыть какой-нибудь новый мир, чтобы бросить к ее прекрасным ногам. — Значит, однажды, Кэролайн. На твой выпускной я обещал... — ...что станешь моей последней любовью. — Ты помнишь? — Ты думаешь можно такое забыть? Особенно из уст сильнейшего существа на планете? Из уст того, к кому тянет с непреодолимой силой... тянуло все эти годы. Не надо, ладно? Только не говори ничего, не сейчас. Почему-то он знает, что сейчас она попрощается и уедет. А его еще семнадцать лет будет греть эта откровенность про чувства. И свет, тот самый свет, что всегда окутывает ее золотистой дымкой. Почти что сияние. — Не сейчас, только утром. Не говори ничего, хорошо? Узкие ладошки у него на плечах. И губы со вкусом малины и сливок. Он так скучал... боги, как он смог вынести все эти годы? "Я люблю тебя, Кэролайн!" — хотел бы покричать громко-громко, но она просила молчать. И он... подчиняется. Снова.