i'm in drugs with you

Rachel Rabin — Raise the Dead

Радует лишь то, что мне дают принимать наркотики. Я знаю, что каждый раз мне уменьшают дозу, я чувствую это. И обычно после короткого облегчения следует болезненная ломка. В теле ужасная слабость, но ты чувствуешь, что кости будто крошатся от любого прикосновения. Будто кровь закипает в жилах, тут же застывая, а кожа обтягивает эту ребристую поверхность, покрываясь волдырями. И режет-режет-режет. Застывшие кровяные пузыри напоминают старую карамель, которая невзначай может поцарапать язык или верхнее небо, да еще и неровно, оставляя на коже зазубрины. И когда вдыхаемый воздух проходит по ним, огонь опаляет легкие. Все внутри сгорает. Через несколько часов все прерывается на получасовую передышку, когда тело немеет от эйфории. Когда смех вырывается сам собой, потому что огонь в легких тухнет, а раны смазываются мягким бальзамом. Тягучим и освежающим. Когда мысли становятся светлыми, и кажется, что все, наконец, кончилось. Всем вокруг кажется, что мне лучше, а мне только хуже. Они никак не поймут, что я уже мертв. Что из меня уже не выбить это дерьмо. Что легче просто сдохнуть. Еда кажется безвкусной, даже иногда гнилой, потому что мир вокруг меня чрезмерно искажен. Звуки слишком громкие, как свет слишком яркий. А вот осязание катилось к черту. Тупая боль, опоясывающая тело, и больше ничего. Долбанная пустота. И было бы хорошо, если бы меня никто не трогал. Но нет. Эта вездесущая Грейнджер постоянно носится рядом, будто я беспомощный старик. Я чуть ли не мыться хожу с ней. Вернее, она со мной. Да, я остался у нее дома, и знаете, почему? Этот ублюдок, Забини, сваливает из страны. На время, конечно, но мол, зачем меня таскать туда-сюда, когда можно изначально оставить на одном месте? Действительно, мне же так приятно находиться в одном доме с этой бешеной девчонкой, которую я ненавидел на протяжении стольких лет. Конечно, почему нет? — Драко? Его голос будто извиняется, делает то, чего бы хозяин никогда не сделал, и мне становится паршиво. Если это еще возможно. Я ненавижу жалость. — Я хотел поговорить на счет моего отсутствия. Признаться честно, у меня нет желания оставлять тебя на грязнокровку, но у меня нет большого выбора, верно? Слух режет это грязное слово. Когда я сам произношу его, оно будто теряет свои свойства, кажется чем-то обыденным и совсем не обидным.

— Твоего мнения никто не спрашивал, поганая грязнокровка.

И сейчас мне совершенно не хочется называть эту мерзкую девчонку столь обидным словом. Не сейчас. — Ты знаешь, я не поеду в лечебницу, Блейз, к чему эти тупые вопросы? Он проходит в комнату, и от моего взгляда не ускользает усталость на его лице. Она будто въелась в эти морщины, как кокаин в мои вены, и совсем не хочет покидать пристанище. Друг снимает пиджак и вешает его на спинку стула, стоящего рядом со мной. Такой чисто больничный жест, требующий дальнейшего сидения у кровати больного и тупого сожаления. — Вдруг ты передумал. Эти чертовы ноты осуждения, я слышу их, понимаешь? Я все слышу, идиот. И чувствую, как твоя обида ложится по бокам от меня, пытаясь согреть и заставить оттаять мое решение, но у нее ничего не выйдет. Я Малфой. — Нет. Тут довольно неплохо, не считая копны ее волос, которые вечно торчат в разные стороны. Но и к этому можно привыкнуть. Стараюсь лгать так, чтобы хорошо знающий меня Забини не услышал вранье. На самом деле я не хочу привыкать, я хочу вернуться в свой подвал и ощутить вкус эйфории. Как она по венам расходится к сердцу, а мысли светлеют. — Я вернусь через десять минут, нужно будет принять...лекарство. Он понимает мою настойчивость, всегда понимал. И сейчас парень принимает правильное решение — уйти от меня и закрыть обсуждение. Школьные годы не прошли даром. Он выходит. Даже не смотрит на меня, потому что знает — это не поможет. Потому что принятое мной решение никогда не подвергалось обсуждению. Кости ломит. Невероятно хочется выбраться из рубашки, из кровати, из этого дурацкого дома. Из этого чертового тела и якобы лечащейся души. Приподнимаюсь на локтях, и внезапная тошнота заставляет меня упасть обратно, от чего внутри все сотрясается, будто в жутком вулкане. Но нет, я точно знаю, почти уверен, что меня ждет успех. Делаю попытку подняться еще раз, и с трудом заставляю себя сесть. Медленно тяну руку к шершавой ткани и тяну на себя, хотя слабые пальцы вот-вот готовы выпустить рукав. Нахожу карман и запускаю туда руку, удача явно на моей стороне, потому что ладонью ощущаю прохладу пластикового пакетика. Достаю. И уже от предвкушения сводит скулы. Быстро раскрываю и сыплю прямо на руку, не очень эффективно, зато быстро. Нос щекочет белый порошок, а внутри меня все торжествует. Буквально наполняется свежим воздухом, от которого голова моментально начинает кружиться, будто ураган. Перед глазами мелькают цветные картинки, линии, птицы, а сознание медленно ускользает от меня. Все "лечение" пошло к черту в ту самую секунду, когда яд проник дальше глотки. В ту секунду, когда я предал лучшего друга и расстроил бедную девчонку. Что ж, мне жаль. Нет, на самом деле. Меня окрыляет. Тело сразу перестает болеть, а я чувствую себя самым счастливым. Эмоции настолько светлые, что я громко смеюсь, прямо в голос, чтобы все вокруг знали, что не только они способны иметь радость в этом мире. Я тоже счастлив, пусть и по-своему. Я счастлив вновь видеть этих детей на пляже и даже этого несносного мальчишку в джинсовой панаме. Это будто ностальгия, воспоминание из детства, а детство — это почти всегда что-то светлое и теплое. Не поверите, даже у меня был свет. Одна-единственная настоящая причина, приводящая меня в восторг и приносящая счастье. Мама. Ее белесые волосы, так красиво спадающие на плечи, часто щекотали мне щеки и лоб, когда она подходила и обнимала меня. Ее нежные руки ласково перебирали мои отросшие локоны волос, которые начинали виться временами, а мягкие губы каждый вечер пятнали мою щеку перед сном. Она трепетала надо мной, будто бабочка, но я так и не сумел поймать ее. Вечно упускал. А сейчас упустил навсегда. Теперь понимаю, что к лучшему. Она больше не держит меня здесь, ничто не держит меня здесь. И это кажется правильным, все с самого начала к этому и шло. Так странно, что этот белокурый мальчишка с серыми, как сталь, глазами, кажется мне знакомым и чем-то далеким одновременно. Как такое возможно? Меня почему-то тянет к нему, но, видимо, это притяжение одностороннее, потому что карапуз вечно настроен против меня. Вот и сейчас он грозно смотрит на меня, надув пухлые губы, будто я отобрал у него мороженое в самый разгар лета. Я хочу спросить его, может, он узнает меня, но мальчик внезапно начинает плакать. Очень громко, позволяя соленым слезам щипать раскрасневшиеся на солнце щеки, а мной мгновенно овладевает страх. Я в ступоре, ведь я даже ничего сказать-то не успел, откуда слезы? Но малыш не унимается, наоборот, — его глаза краснеют, а голос начинает хрипеть, но мальчик просто кричит. Не зовет маму или кого бы то ни было, он будто просто наслаждается тем, что его плач сковывает меня. Мое тело практически онемело от этих всхлипов. Когда голову неожиданно пронзает острая боль, а крик становится невыносимым. Открываю глаза и понимаю, что мальчишки нет — передо мной девчонка, сидящая на коленях и закрывающая лицо крошечными ладошками. Ее волосы растрепаны, они смутно напоминают мне что-то, но попытки вспомнить хоть что-то не венчаются успехом, наоборот, реальность умирает. Утекает сквозь пальцы, а я тупо стою и смотрю на вопящую девочку. Все прерывается слишком резко. Она поднимает голову, а слезы продолжают течь из темно-карих глаз.