Победителей не судят

Пит Мелларк был примерным мужем, Супругу сильно уважал… Увы и ах, более ничего ритмического и уж тем более рифмованного слегка задолбанный мозг бывшего революционера выдать не смог, хотя и очень старался. Надо сказать, эпичные строки «Мелларкиады» являлись в голове Пита лишь в совершенно исключительных обстоятельствах, а на данный момент означенные обстоятельства как раз были самыми что ни на есть исключительными. Мелларка бросили. Произошло это двенадцатого июня, в четверг, который, как обычно, окрашивался светлым ожиданием грядущей пятницы и обещающейся за ней субботы… К счастью, выкидывания из окна и уклонения от летящей в него мебели пекарь благополучно избежал, однако тяжкое объяснение оставило в душе весьма гадкие ощущения, сравнимые по неприятности разве что с тараканом, заползшим в рот после великолепнейшей попойки. И вот теперь, горько вздыхая и поправляя штаны в тоске несбывшихся надежд, Пит уныло брел в неизвестном даже ему самому направлении, время от времени оглядываясь на оставленное позади здание, в котором размещался мясной магазин. Какая-то неразумная часть его души отчаянно надеялась хотя бы через окно углядеть знакомую рыжую шевелюру, а если повезет, то и необъятно-пышные формы милой Кэтрин, с которой он столько приятных минут провел в подсобке магазина, не смущаясь соседством веников, ведер и швабр. Увы, этому безоблачному счастью сегодня пришел конец: рыжая продавщица на очередном свидании честно заявила именитому любовнику, что скоро выходит замуж и переезжает в другой дистрикт. Мелларк стал было возражать, возмущаться, умолять ее не исчезать из его и так нерадостной жизни… На что Кэтрин весьма доходчиво объяснила, чем ее излишняя откровенность насчет всей их любовной истории может грозить для его и без того сильно подмоченной репутации. — Да не парься ты! — ободряюще сказала она напоследок, когда Пит прощальным взором окидывал ее приятные выпуклости, на облапывание всего объема которых не хватило бы и шести рук. — Страна знает своих героев, так что найдешь себе кого-нибудь, ни одна не откажет. И вот теперь, неспешно топая с неслучившегося последнего свидания, Пит все раздумывал над этими словами, поворачивая их у себя в уме так и этак, обмысливая поглубже и с каждой минутой находя в них все больше истины. «Проверить, что ли?» — закралась в голову опасная мыслишка. Проверить, однако же, сразу не получилось. Сначала проскакала где-то на горизонте его бывшая Нога, давно уже отправившаяся в свободный полет и ведущая почти криминальный образ жизни, потом объявился Хеймитч, под глазом которого наливался весьма приличный фингал… Как оказалось со слов товарища Эбернети, Китнисс нынче с утра проснулась шибко не в духе, о чем уже не постеснялась оповестить всех окружающих. А так как единственным окружающим оказался Хеймитч, то отдуваться за гипотетических «всех» ему и пришлось. Проникнувшись сочувствием к старому приятелю и с ужасом представляя, что сам мог бы оказаться на его месте, Пит предложил Хеймитчу зайти куда-нибудь и добыть чего-нибудь, очищающего кровь от микробов, душу от уныния, а мозги — от лишних извилин и узелков. Антидепрессионное мероприятие в итоге затянулось до вечера.  — Ты это… — произнес на прощание Хеймитч, подгоняемый в сторону дома непонятно почему сжалившейся Ногой, — заходи, если что. Пит вздрогнул, услышав в этих словах (или все-таки третья бутылка была лишней?) нечто странное и пугающее. Нога укоризненно взглянула на бывшего хозяина, потом на любимую жертву и отвесила последнему особо мощного воспитательно-вытрезвительного пинка. *** «ПРОЛЕТАРИИ ВСЕХ ДИСТРИКТОВ, СОЕДИНЯЙТЕСЬ!» — гласила полустертая надпись на покосившемся заборе, мимо которого Мелларк проходил, все еще размышляя над своей незавидной судьбой и странностями поведения сбежавшей искусственной конечности. Рядом с надписью красовались гораздо более современные рисунки, доходчиво пояснявшие, как именно пролетариям лучше всего соединяться. Смысл их отпечатался сначала на сетчатке глаз, а потом, медленно и с трудом продираясь сквозь заросли «Мелларкиады», все же проник во внутренние области мозга, отвечавшие за выработку гормонов и прилив крови к определенным частям тела. — Ни одна не откажет, говорите? — нервно хихикнул Пит в сгущающуюся темноту, где не слышно было ни человека, ни собаки, ни даже какой-нибудь завалящей трескучей насекомой. Становилось жутковато. — Ну, вот и проверим… — добавил он уже гораздо тише, как будто испугавшись того, что могло прийти из мрака на его голос. Стараясь топать потише, Мелларк знакомым путем добрался по узким темным улочкам до остатков Деревни Победителей. В их с Китнисс доме не светилось ни одного окна: вторая половинка, если и была дома, явно давно завалилась спать. Пит несмело поскребся в дверь, однако открыть ее не смог и никакого ответа не дождался. Стучать громче он не осмеливался, опасаясь повторить участь Хеймитча. В итоге, еще немного помявшись на пороге, он решил эту ночь все же провести в более аппетитной компании, а потому, больше не медля, направился в небольшой сарай, где последние несколько лет размещалась устроенная им пекарня. В ней, когда у Пита было время и настроение, иногда еще рождались разномастные шедевры из различных видов теста, с начинкой и без, жирные и диетические, большие и маленькие… Торговать частным порядком по закону нынче не разрешалось, да в том и надобности не было, а потому дивные творения моментально сжирались либо самими хозяевами, либо набегавшими на запах свежей выпечки друзьями и знакомыми. Пользуясь своим статусом героя революции, Мелларк доставал самые лучшие дефицитные продукты, да и мастерство никуда не делось. А в местных магазинах приличной выпечки не водилось вовсе. В свои булки и пироги Пит вкладывал не только лучшее сырье и непропитое мастерство, но и, как ему всегда казалось, как будто какие-то отростки своей невидимой и вроде как по науке несуществующей души. Эти самые отростки, наверно, гнездились среди теста, и казалось ему иногда, что хлебобулочные изделия оживают, внимательно глядят на него, когда он поблизости, а когда людей нет рядом, переговариваются между собой тихими голосами, похожими на похрустывание прожаристой корочки… В пекарне-то его и отловила Китнисс, почувствовавшая неодолимый позыв к ночному дожору и отправившаяся в рейд за припрятанными со вчерашнего вечера булочками. В аппетитно пахнущей темноте все дневные ссоры как-то сгладились, да и сытость способствовала добродушию, и потому дожор очень скоро перешел в нечто гораздо более интересное. Предсказание Кэтрин все же сбылось. И никто из людей не знал, что на одной из верхних полок, за банками с приправами, одинокий позабытый расстегай и не менее одинокий багет, случайно нашедшие друг друга в безбрежном мраке, после недолгого наблюдения за хозяевами попытались повторить их забавы. Сначала робко и неловко, но потом все ладнее и приятнее, дело пошло. Над Двенадцатым висел поздний глухой вечер. Почти нигде в жилых окраинных районах не светились окна, не бродили по улицам подвыпившие компании… Лишь лениво гавкнула какая-то собака, не ко времени отрывисто вякнул и замолчал молодой петушок, где-то что-то упало… Из небольшого сарайчика-пекарни около дома Китнисс и Пита раздалось довольное аханье, возня, тихий хруст подсохшего хлеба… Никто не заметил, как в череде темных минут, лишь чуть наполненных ночными звуками, одни сутки сменились другими. Наступила Пятница, Тринадцатое. *** В общем и целом, та ночь, как и многие другие, прошла без глобальных последствий. Лишь только Нога, патрулируя улицы дистрикта и попинывая незадачливых алкоголиков, хулиганов и тунеядцев, видела, как скакала по крышам маленькая угловатая фигурка, распространявшая за собой волну дивного хлебобулочного запаха. И звонко разносился под молчащим небом на замерших в жуткой тишине улицах ее задорный боевой клич: «Я Слойка-Пересмешница!».