Семь утр капитана Кучики

      Кучики осознавал, что снова проспал, что вновь не поймал вора за руку, и тот, наверняка, опять перепрятал Сенбонзакуру, а он в который раз не сумел отстоять посрамленную честь. Прежде, сей факт сильно бы удручил честолюбивого и горделивого капитана, но сейчас… в его душе что-то обломилось, и рвение уступило место апатии. Она прибила его дух невидимой тяжестью, почти с такой же силой, с которой усталость вдавливала его разбитое тело в желаемую негу безмятежного сна и мягкой постели. Угрызения совести мучили Бьякую, подтачивая изнутри его тщеславие и разрушая самодисциплину, но не настолько, чтобы прерывать вожделенное спокойствие и забытое умиротворение…       Сегодняшней ночью к нему внезапно вернулись даже сновидения: кошмары никогда не находили места среди них, но, определенно, Кучики порой снилось то, чего он хотел бы не видеть, ибо уж очень горьким осадком оседали подобные грезы в сердце молодого вдовца.       «Хисана… Куда же ты?» — Изящная рука с длинными тонкими пальцами, на ощупь нежнее самого искусного шёлка, поймала маленькую бледную болезненную ладошку, едва ощутимую из-за слабости, протекавшей в ней.       «Простите, Кучики-сама, но я не должна больше приходить к вам… Так будет лучше», — робкое виноватое движение, до душераздирающей боли знакомое, разомкнуло переплетенные пальцы, скрепленные былой нежностью и давней памятью.       «Что ты говоришь такое? Ведь ты — свет для меня…» — Он с неимоверной грустью, и так проевшей его взгляд до печальной опустошенности, старался не упустить в рассеивавшемся розово-лепесточном ворохе тумана образ любимой.       Большие синие глаза, тоскливые и преданные, скрылись за навечно опущенными веками в ответ: «Нет, я — скорее мрак, сковавший вашу жизнь и вашу душу…»       Оставшись совершенно один, Бьякуя, спасая себя от горя и тяжких воспоминаний, пробудился и тут же ощутил, как по его щеке одиноко скатилась холодная слезинка. Ресницы дрогнули, но глаза упрямо не хотели отпускать только что приснившееся драгоценное для него видение. «Хисана… Не уходи…» — ныла душа, а подсознание воспроизвело ее последние слова, заставляя скверное чувство с горько-солёным привкусом расплыться по встревоженному сердцу: «Скованный… Непробиваемый. Безэмоциональный и бесстрастный капитан. Я и впрямь скованный одиночеством и холодом, ведь от некоторых чувств не спасут, увы, ни сладкий сон, ни суровый нрав, ни педантичная натура, ни безупречная репутация, ни даже самый острый меч…»       Рядом послышался едва уловимый шорох чьего-то присутствия. Кучики, только что упомянувший Сенбонзакуру в мыслях, хотел бы поверить, что наткнулся на врага, но тот, кто находился в его спальне, не источал никакой агрессивной или опасной реяцу. От ощущения его близости рядом, напротив, становилось необъяснимо хорошо, еще более спокойно и уютно.       Бьякуя медленно, нежась во внезапно окутавшем его контрастном удовольствии, лениво приоткрыл глаза и, борясь с яркостью белого дневного света, все же разобрал хрупкий женский образ, сидящий рядом с футоном.       — Хисана?.. — не то удивляясь, не то пугаясь, прошептал Кучики.       Нет. Не она. Фиалковые глаза. Не синие. Благоговейные, но не нежные. На лице — не блаженная робкая улыбка, а испуганно-виноватый вид. Бьякуя выдохнул с грустью и с облегчением одновременно.       — Рукия? — дернулся капитан к приемной сестре.       — Нет, нии-сама! — вскинула она руки, протестуя и пытаясь его удержать от движения.       Он успел. У него ведь блестящая молниеносная реакция. Лезвие Сенбонзакуры остановилось в паре сантиметров от горла. Шокированные серые глаза скосились на острие меча, заколовшее его опрометчивость едва не случившейся роковой оплошностью. Взгляд капитана соскользнул с клинка и прошелся по собственному телу: смертоносный занпакто аккуратно и невесомо лежал вдоль его груди и торса, закрепленный обвязанной вокруг тела черной лентой, той самой, которой он ради забавы прикрепил катану к своей руке на ночь.       «А вот это уже не смешно…» — сглотнул Кучики и бросил обеспокоенно-ледяной взгляд на Рукию. «Это ты сделала?» — Танцевало на языке обвинение, но разве это не глупость? Глядя на ошеломленную девушку, только бы идиот стал подозревать ее.       — Что произошло, Рукия?       — Не знаю, нии-сама. Я вошла и увидела, что Сенбонзакуру кто-то разместил таким образом, чтобы непременно задеть тебя. Я побоялась высвобождать его самостоятельно, ведь реакция спящего человека непредсказуема. Поэтому и решила дождаться, пока ты сам осторожно проснешься. — Ее глаза, перебегавшие с кончика острия занпакто на напряженно застывшую белоснежную шею перед ним, с ужасом всмотрелись во внешне спокойное, как всегда, лицо капитана: — Брат, что все это значит?       Бьякуя вздохнул:       — Ничего. Не беспокойся. Просто чья-то злая шутка и все.       — Злая шутка? — Рукия позволила себе в пылу раскричаться: — Разве это шутки, когда кто-то проникает в наш дом и угрожает главе клана?       — Ты преувеличиваешь, — как можно беззаботнее произнес Бьякуя, развязывая узелок ленты как раз под гардой Сенбонзакуры. «Это же надо было умудриться еще выставить тончайший клинок вертикально и обездвижено, обвязав при этом тело, не потревожив меня во сне ни одним лишним шорохом, ни одним заметным прикосновением». Невероятно ловкий и тихий ночной вор, который явно имеет зуб на хозяина поместья, он мстил с особым изощренным удовольствием и нескрываемым насмехательством…       — Рукия? А ты не заметила ничего подозрительного, когда пришла сюда? И как ты вообще попала в поместье?       Девушка зарделась:       — С помощью кидо и Соде но Широюки: оглушила охрану, взобралась по ледяному потоку и оказалась в саду. Слуги постелили мне в моей комнате, а утром я поспешила к тебе за…       — За чем?       — Это уже неважно, — смущенно улыбнулась Рукия. — С тобой все в порядке? — Фиалковые глаза с обостренной заботой и трепетной любовью посмотрели на него.       По телу Бьякуи пробежала неловкая дрожь, встретившись с такой безоговорочной, но пугающей его нежностью. «Почему? Почему я не испытываю к ней похожие чувства в ответ?» — укорил он себя в который раз. Названная сестра была так похожа на почившую любимую жену, особенно, когда смотрела на него таким же влюбленно-восхищенным взглядом. А ведь он любил этот ее взгляд. Теша свое мужское эго и аристократическое самолюбие. Но не более. Прошли годы, а он так и не сумел найти ту необходимую точку соприкосновения с сестрой, чтобы ответные нужные чувства охватили и его сердце тоже. Он упорно не хотел больше никого впускать в свою душу.       Капитан с грустью взглянул на миниатюрную копию жены:       — Все хорошо, Рукия. Можешь идти.       — Хорошо, нии-сама, — попыталась скрыть она разочарование за мягкой улыбкой, но это ей всегда плохо удавалось, особенно под пристальным взором проницательных, всезнающих серых глаз.       Она тихо поклонилась и так же беззвучно вышла. Кучики устало вжался в подушку, будто пытался найти в ней неведомую защиту от этой обступившей его тишины. Не хотел вставать и двигаться в ней. Не хотел молча идти на работу. Он вообще ничего не хотел. Выспавшийся наконец и вернувший покой своему дому, он, тем не менее, не почувствовал должного облегчения, не вернул привычное умиротворение своей душе, не ощущал восстановившегося комфорта для своего тела. Странно, но недосыпание от бесконечных ранних шумных визитов в его поместье не шло ни в какое сравнение от никуда не уходившей безмолвной тоски по умершей жене и вновь накрывшей его оглушающей боли от холодного обращения с Рукией.       «Бедная девочка… — огорчился Бьякуя. — Если бы я только мог сделать тебя счастливой, но…». Он задумался и покосился на причину, по которой не мог быть с ней вместе, однако в стенной нише уже не было фотографии покойной жены. «Рукия…» — догадался капитан без злости, без раздражения, без обиды. Только она могла забрать портрет Хисаны, зная, что ее образ разрывает ему душу всякий раз, когда он вспоминает о ней. Сестра, несомненно, беспокоилась о его душевном здоровье, тщетно стараясь заменить его мысли чем-то или кем-то более жизнеутверждающим.       «Бедная девочка… — повторил Бьякуя и неожиданно для себя вновь пустил слезу, вполне осознанную и горькую. Только здесь, в гордом одиночестве спальни, отгородившись от всего мира, он мог позволить себе это. Эмоции и чувства капитана Кучики Бьякуи не предполагали всеобщего обсуждения или наблюдения. И только верная Сенбонзакура могла стать свидетелем его единственной слабости — тоске по любимой женщине…       Капитан повернулся набок, подставляя спину светившимся радостным днем сёдзи. В его же душе, напротив, воцарился беспросветный мрак от печали, который он усилил еще больше, плотно накрывшись с головой одеялом. Бьякуя сглотнул, мечтая забыться и обрести спасение во сне: «Наверное, я окончательно сошел с ума, признавая это: ЖАЛЬ, ЧТО СЕГОДНЯШНЕЕ УТРО ВЕРНУЛО МНЕ ПОКОЙ, А ВМЕСТЕ С НИМ И МОЕ ОДИНОЧЕСТВО…»