And the Rose said to Me

Независимо от того, что Чондэ или кто-либо другой говорил об этом, было ясно одно: зависимость Чонина могла довести его до самоубийства. Знал ли Чонин, что он играл со смертью и вообще, что он делал? Да, конечно, он знал. Его выбор был осознанным. Чонин, как я понял, добровольно испытывал свой собственный предел и то, как много яда сможет принять его организм, с косвенными намерениями в глубине души: умереть как можно скорее. Стимуляторы были для энергии, снотворное при бессоннице, а амфетамины для того, чтобы вырываться из этого мира и теряться в размытом комфорте галлюцинаций. И так можно было продолжать список… Когда он был под чем-то, его настроение варьировалось от полного блаженства до совершенного психоза; когда он ничего не принимал, то его взгляд тускнел, тело становился вялым, а сухие губы были напряжены. Его руки дрожали, когда я приносил ему утренний кофе, и ему приходилось дважды прикладывать усилие, чтобы поставить фарфоровую посудину обратно на поднос. Я много раз стирал его блузу, когда он проливал напиток на себя. Но отрезвленный и спокойный он был таким уязвимым и очаровательным, словно больной ребенок: когда он по неосторожности проливал на себя кофе, то всегда извинялся. Чонин был прелестным слиянием шарма и агрессии, хаоса и мира; холст противоречий, который нашел бы своё место в поэзии, чем в этом шатком мире. Во время моих первых рабочих дней в качестве лакея, я много раз видел его в саду и ловил его мимолетные взгляды, будучи не в состоянии самому начать разговор. Я не чувствовал себя так, словно мы поймали мгновенную связь. Наоборот, его манеры были скорее отталкивающими, чем располагающими к себе, и мне совсем это не нравилось. Несколько раз я отвлекался на него, когда был рядом с патио, разворачивая скатерть над столом в саду или накрывая стол для чаепития, пока он стоял рядом и изумленно наблюдал из-под навеса магнолий. В его положении было что-то ужасно детское, особенно подчеркивался тот факт, что он никогда не трудился выпрямить спину. Эти моменты никогда не длились очень долго. Кто-то, как правило, Чунмён, выходил из задней двери дома и из любопытства спрашивал: «Кто-нибудь видел Чонина?» И я бы указал ему на магнолии только чтобы понять, что юноша уже исчез. Едва ощутимый, как утренний ветерок, Чонин на первый взгляд был легкомысленным и неотзывчивым; личностью, которую трудно понять. Факт того, что он так же был сумасшедшим, мало мог помочь. Но однажды, когда я решил подняться в его комнату, эта просторная и ужасно пустая веранда под крышей была залита солнечным светом. С её высокими потолками и вечно открытыми окнами, веранда была для меня местом восхищения и мимолетной эфемерности. Но когда я вошел туда с подносом кофе бом-бон, юноша лежал, свернувшись на одном из диванов, и улыбался курящему Сехуну, который сидел у арочных окон. Сехун был одет в пальто и ботинки, а Чонин был в блузе и свободных брюках. На фоне играла старая пластинка – с зеркального комода доносился громкий голос Элвиса. Сначала эти двое не заметили меня, слишком занятые своей беседой: - Фанк-музыка иногда бывает мусором, - сказал младший, окруженный облаком табачного дыма. – «I Got You» была неплохой, правда, но после этого меня больше ничего не заинтересовало. Чонин насмехнулся над ним: «Тебе так же не понравилась «The King», тебе ничего не нравится. Какую какофонию ты слушаешь, вообще, я даже понятия не имею». Сехун увидел меня первым, он не удивился, а лишь замолчал и кивнул мне. Чонин жестом подманил меня ближе. - Ты можешь поставить поднос на комод, - без эмоций сказал он, - убери эту шляпу… куда-нибудь. Еще раз, как тебя зовут? - Кёнсу, - спокойно сказал я, удерживая поднос, когда он случайно врезался в меня. Он мимолетно извинился и кивнул самому себе. - Верно. Кёнсу. С этими словами он убрал в сторону гору маленьких скляночек, некоторые были пустые, некоторые на половину полные, но все они, несомненно, были предназначены для таблеток сомнительного характера. Он взял шляпу и бросил её на огромный кожаный сундук в углу комнаты. Затем он с остервенением взял у меня поднос с кофе и поставил на комод рядом с граммофоном, проливая несколько капель. - Это кофе бом-бон? Хорошо пахнет, - заинтересованно сказал Сехун. - Хочешь чашечку? - Я приготовил на двоих, - вмешался я. – Чондэ сказал мне, что вы здесь, поэтому… - Ну, он здесь ненадолго, - вдруг Чонин задвигал бровями с оттенком насмешки. Сехун посмотрел на него. - Я здесь достаточно долго для того, чтобы выпить чашку кофе. - Сехун любит кофе бом-бон, - юноша постарше закатил глаза. - А ты нет? – я проследил за его взглядом. - Э-э, я менее разборчив. Но у меня есть и свои предпочтения. Прежде чем он успел вытереть капли, которые расплескались на светлое дерево, мы услышали вялые шаги на лестнице, и в дверях веранды показался Лухан, привлекая наше внимание. Словно по команде, Сехун потушил бычок сигареты о металлический край подоконника. - На самом деле, - с ударением сказал он, - думаю, в этот раз я пропущу кофе. Лухан просто стоял в дверях и улыбался. - Ну, это немного невежливо. - Без обид, - решительно ответил Сехун. Веки Чонина немного дрогнули, но он промолчал. Это было удивительно, какой тяжелой могла стать атмосфера лишь путем сбора этих трех человек в одной комнате. Я едва мог дышать. Сехун, кажется, тоже не мог это терпеть, в противном случае, на его лице не читалось бы отвращение. - Чао, - вскоре произнес младший и пошел в сторону двери. Но Лухан следил взглядом за каждым его шагом и злобно покосился, когда парень остановился перед ним в ожидании, когда тот отойдет в сторону. Но он не отошел. - Повеселись, - вместо этого сказал Лухан. Сехун поджал губы и дернул руками… Через несколько мгновений он вновь набрался храбрости и толкнул Лухана, исчезая на выходе. Его шаги раздавались на скрипучей лестнице в несдержанной спешке, пока Лухан смотрел ему вслед. Стоявший у комода Чонин фыркнул и обернулся. В течение короткого мгновения, две тени молчали, словно ожидая, кто заговорит первым. В конечном итоге Чонин вскочил на ноги и встал перед старшим. Выражение его лица было нечитаемым. - Дорогой брат, - без эмоций пробормотал он, - зачем ты пришел? - Для того чтобы проверить вас, - ответил Лухан. – Кто-то же должен выполнять эту грязную работу, не так ли? Работу, заключающуюся скорее в проверке, не вредишь ли ты другим, нежели самому себе. Чонин горько усмехнулся. - Чанель делает это лучше тебя. По крайней мере, он вкладывает в это честность. Лухан пожал плечами, пропуская его слова мимо ушей: «Как сегодня дела с употреблением? Ты не принимал?» Второй юноша покачал головой, а потом внезапно поднял голову и улыбнулся самой милой и нежной улыбкой, которую я когда-либо видел. - Сейчас я чист. Но Лухан, казалось, не был впечатлен. - Хорошая работа, - произнес он. - Хочешь кофе? – спросил Чонин. – Кёнсун приготовил на двоих… - Его зовут Кёнсу, - прервал Лухан. - Я знаю, - улыбнулся юноша, - просто мне нравится, когда ты поправляешь меня. Это немного напоминает то время, когда мы были детьми, верно? Как ты присматривал за мной… На моих глазах взгляд Лухана стал ледяным и с огоньками жгучей обиды, жаждущей крови. Словно не заметив этого, Чонин развернулся и подошел к комоду, чтобы принести ему чашку кофе. - Попробуй. Сгущенное молоко придает ему сладости. Лухан ударил его по руке, и фарфоровая чашка осколками разлетелась по полу. Чонин был словно настоящее кораблекрушение, но именно в этом и было его очарование. Будучи человеком, имевшим зависимость от наркотиков, его красота расцветала лишь ярче. В этом доме не было никого, кто мог остановить его от самоуничтожения. Казалось, никто не думал, что это было проблемой. Но был лишь единственный человек, который питался его уязвимостью и хлестал по ней своим кнутом. И этим человеком был Лухан. Лухан, прекрасный и двуличный бархатец. Они молча смотрели друг на друга какое-то время, которое показалось мне вечностью, затем Лухан с разъяренным лицом указал на осколки чашки. - Подними это. Его грудь вздымалась, но это было ничто по сравнению с уничтожающим выражением лица Чонина, задыхающегося изнутри. Его руки снова начали дрожать. Лухан кивнул в сторону разбитого фарфора и холодно повторил приказ, приправив его снисходительной улыбкой. - Подними. Это. - Всё в порядке, - быстро вмешался я. – Я сделаю это. - Нет. Чонин уже опустился на колени и начал собирать осколки, его руки так сильно дрожали, что он едва мог подбирать фарфор, не порезавшись. Меня там словно не было, я лишь очередное дерево на фоне. Я двинулся вперед, но Лухан оказался быстрее. Ботинок Лухана был уже на кисти Чонина, прежде чем кто-то из нас успел среагировать; тяжелый каблук сапог для верховой езды на костяшках чужих пальцев. Даже если было больно, а это определенно было так, Чонин не издал ни единого звука. Он поджал губы и ждал, пока давление уменьшится, пока Лухан сделает шаг назад, и когда это произошло, то лишь в нервном молчании продолжил своё дело. Когда волна изумления сошла, я, наконец, упал на колени рядом с Чонином, убирая беспорядок, но как только я подобрал первый осколок, он отогнал меня. - Не трогай, - мрачно пробубнил он, не отрываясь от дела. - Это моя работа, - проворчал я, извлекая из вспотевших рук фарфор, - я закончу. Пожалуйста, оставь это здесь и вымой руки… - Я сказал тебе не трогать! – рявкнул он. Я был слишком ошеломлен, чтобы ослушаться, поэтому лишь растерянно смотрел на него, позволяя продолжить работу. Дрожащие руки резались о разбитый фарфор, но он продолжал с некой порабощенностью. Лухан стоял рядом, сжав кулаки, и смотрел куда-то в окно. Лишь Бог знает, какие мысли роились в его голове в этот момент. Но он не делился ими с нами. Он никогда этого не делал. Это не первый раз, когда я был свидетелем жестокой игры Лухана с эмоциями Чонина. Это происходило каждый день, регулярно, как газетчик Тао, разносивший газеты каждое утро и ждущий у ворот сада каждое воскресенье. Однажды во время ужина, Лухан наступил Чонину на руку под столом, притворившись, что уронил вилку, и прося младшего брата поднять её. В другой день я видел, как он пролил на Чонина горячий кофе, сваливая всё на «несчастный случай», как он сказал. Когда я вспоминаю всё, что Лухан делал Чонину, то становится ужасно легко характеризовать его, как бессердечного тирана. Я думаю, что в некотором смысле он и был таким. Тираном. Но я знаю, со всей правдой и снятыми масками, Лухан был самым несчастным из нас. У него были свои причины, и хотя эти причины не были оправданием, они пролили свет на его поведение и заставили меня сочувствовать ему больше, чем кому-либо другому. Лухан был несчастным. Несчастным по собственной вине, потому что у него было всё в жизни, кроме способности ценить это.

*

Отвращение Лухана и самоуничтожение Чонина были взаимосвязаны. Я не знаю, что появилось раньше, и что вызвало появление другого. Но это было, как сказал Чунмён. Они по-детски искали внимание друг друга самыми ребяческими способами. - Как настоящие братья, - сказал Чунмён с усталой улыбкой. - Разве это не мило? Чунмён отличался от всех остальных братьев. Он не видел в отношениях Лухана и Чонина рикошет ненависти и любви, он воспринимал это словно братские ссоры; он не считал, что его братья психически нездоровы, он видел в них детей, ищущих внимания, и с отчаянием приютил их всех. Чунмён был беспокойным человеком, словно отцом в семье. У него была надлежащая работа в деревне, он ввел дополнительно финансирование, которое в противном случае казалось безграничным наследием, необходимым для продолжения дел без сучка и задоринки. И, возможно, потому что он был единственным братом, связанным с внешним миром, он был самым истощенным, духовно переутомленным и самым напуганным. - Позови, пожалуйста, Исина, - иногда просил он ночью, когда со стола после ужина уже было убрано. И тогда я и Бэкхен отправлялись в деревню, чтобы привести Чжан Исина – молодого религиозного человека, который верил в потусторонний мир и когда-то был министрантом. Когда Исин, стройный и мягкий юноша, приходил, они запирались в столовой в течение нескольких часов, а мы могли лишь слышать глухие рыдания Чунмёна по пути на кухню, где Бэкхен часто бросал на меня красноречивый взгляд, отрубая цыпленку голову. - Очередная несчастная ночь, - сказал бы он и положил нож на доску. Я никогда не знал, что ответить. Поначалу это было трудно игнорировать, но потом стало трудно это не замечать… После двенадцати часов, когда Исин уходил, а братья ложились спать, за исключением Чунмёна, каждую ночь мы принимались за дело. Оно начиналось с процессии кондитерских изделий – эклеры, кремовые слойки, финансье и клубничные коржи… - все они кочевали с кухни в столовую, где ждал Чунмён. За этим следовало тихое возвращение пустых тарелок и молчаливое протирание посуды, неизбежно следовавшее на кухне. Такое происходило каждую ночь. Казалось, в ночное время аппетит Чунмёна не имел границ. Много раз я принимал участие в мытье горы тарелок с тошнотворными остатками крема и портящимися малиновыми сливками, заканчивая работу лишь тогда, когда луна уже была высоко, и возвращаясь в свою кровать под храп Бэкхена. Но всё это не заканчивалось. За этим длилось лишь ожидание. Нетерпеливое ожидание, полное надежды, медленного скрипа двери, шагов, которые сначала старались быть неслышными, но потом становились остервенелыми, выходящего из комнаты Чунмёна в ванную рядом с библиотекой, а затем рвотных позывов. Тяжелые звуки тошноты, которые не давали моему сердцу уснуть, а затем они прекращались в обнадеживающей тишине и сонном спокойствии. Я думаю, что сейчас могу честно признаться, когда вспоминаю эти моменты, что те ночные звуки были моей колыбельной. - На самом деле, мы похожи намного больше, чем ты думаешь, - однажды ко мне наклонился Чонин, когда я пытался починить часы с каминной полки в гостиной. Я повернулся к нему и слегка нахмурился. - Кто? - Ты, – заявил он, - и я. Мне кажется, мы похожи больше, чем можно ожидать. Я невольно открыл рот. Он засмеялся. - Ты так не думаешь? - Ну, ты знаешь, физически трудно увидеть сходства, и морально… - Почему? У нас действительно много общего. - Я не принимаю наркотики. - Ты уверен? – он прищурился. Я улыбнулся ему, потому что его улыбка была заразной. - Да, на сто процентов. Не убежденный и стоящий на своем, он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза, оставляя меня наедине с попытками открыть крышку сломанных часов. Я бросил на Чонина взгляд, но юноша по-прежнему лежал, подогнув босые ноги на диване, забыв, как разговаривать. Вскоре он начал играться с торчащей из подушки рядом нитки, пальцами проверяя ее на прочность, растягивая и сжимая её, слишком эластичную для того, чтобы порваться. Я быстро возвратился к упрямому шурупчику, налегая на него изо всех сил, пока он не начал постепенно раскручиваться. Когда я глянул на него во второй раз, он уже сумел вытащить свободный конец и тщательно изучал нити, разглаживая их ладонью. Когда я бросил на него взгляд в третий раз, он уже смотрел на меня, ухмыляясь. - Это потому, что я одинок? – вдруг спросил я, и он удивился. - Прости, что? - Мы с тобой похожи. Потому что мы оба одинокие? - Я окружен братьями, не думаю, что я одинок. Я поджал губы - Тогда потому, что у нас обоих бессонница? - У меня действительно бессонница, но я принимаю снотворное, которое помогает мне, - ухмыльнулся Чонин, тряся в руке маленькую бутылочку белого цвета с таблетками. – Мой лучший друг, на самом деле. - Тогда в чём мы похожи? - Я не знаю, - с удивительной легкостью признался он. – Ты прав. Может быть, нет никаких причин. Просто шестое чувство. На мгновение, отвлекшись на тень куста форзиции, что падала на его лицо, я забыл ответить, и он заметил отсутствие моего внимания. - Мы часто разговариваем с точки зрения цветов, - сказал он. - Прости? - Расскажу тебе секрет, - он склонился вперед и пожал плечами, - на самом деле, это не секрет, но всё равно… У каждого из нас есть цветок, привязанный к имени, у каждого из братьев. Все семеро из нас различаются наличием собственного цветка. Это своего рода код. Он олицетворяет нас. - Цветок, - решительно повторил я, - ты имеешь в виду, цветок по дате рождения? - Не совсем, нет, - он наморщил нос, - но это похоже, я думаю. - Я не понимаю. - Я объясню, - Чонин задумался. – Ты встречался с Сехуном, помнишь? Его цветок это Пион. Он олицетворяет стыд… и застенчивость. - Почему? - Лухан – бархатец, - он продолжал, пропуская мой вопрос. – Потому что он жестокая и ревнивая маленькая душа. Ифань… - А какой цветок у тебя? Чонин замолчал и посмотрел мне прямо в глаза. - Угадай. Мне казалось, что он дурачит меня. Лухану нравилось делать то же самое. Положа руку на сердце, я могу сказать, что они двое были более похожи, чем хотели это признать… Они были настоящими «братьями». - Ты не должен проводить с ним так много времени, он готов пойти на худшее, чтобы привлечь к себе внимание, - Лухан раздраженно покачал головой, попросив меня принести чай в оранжерею. – Не попадайся в его ловушку. В конечном счете, он сведет тебя с ума, если ты не будешь осторожен. - Почему ты так сильно его ненавидишь? – я выдерживал его взгляд. Держа огромный чайный сервиз, который он подал мне, я сделал всё возможное, чтобы мои слова звучали равнодушно: «Ты предупреждал меня о нем более чем один раз, с тех пор, как я устроился сюда лакеем, но, если быть честным, он кажется вполне безобидным». - Он чуть не убил тебя при первой встрече, и ты называешь это безобидным? - с насмешкой сказал Лухан. - Это было давно. С тех пор его приходы стали… более контролируемыми. - Ты просто недостаточно хорошо его знаешь. В его голосе слышались горечь и печаль, и я снова не мог помочь ему. Это удручало. - Как давно ты знаком с ним? – спросил я через некоторое время. - Я? – Лухан посмотрел на меня. – С детства. Мы часто собирались здесь вместе и играли, я как сейчас помню: дом был немного другим, потому что им управлял отец Чондэ. Что касается Чонина, он уже тогда вышел из-под контроля, но в более возбужденном смысле, чем в наркотическом, - на этих словах он засмеялся, и на мгновение его взгляд стал искренне нежным, словно влюбленным в этого юношу. – Он просто не мог сидеть на месте. Он всегда хотел играть в прятки в саду или в поиски сокровищ, пряча наши вещи, куда только можно. Жуть. - Звучит вполне невинно, однако, - я улыбнулся. Выражение лица Лухана медленно сникло. - Ты не знаешь, что он сделал, - со злобой выплюнул он. Моя улыбка пропала так же быстро, как и появилась. - Мне жаль. - Нет, это всё я, - Лухан уже пожалел о своей вспышке, содрогаясь, - просто плохие воспоминания. Это сводит с ума… Прости, я не хотел, чтобы это прозвучало грубо. Я некоторое время колебался, прежде чем спросить. - Лухан. Почему цветок Сехуна олицетворяет стыд и застенчивость? От этого вопроса его взгляд затуманился: «Ты всё еще не заметил?» - Я не задумывался том, что должен был что-то заметить. - Тогда ты еще некоторое время можешь насладиться блаженным неведением, - насмешливо ответил он, - это будет во благо твоему впечатлению о нем, - он кивнул. – Ты сможешь перенести это для меня в теплицу? Я буду там через минуту. Теплица представляла собой огромную стеклянную клетку с листвой. Некоторые из крупных растений доставали до потолка, а температура почти достигала до уровня неприятной духоты. Я мог находиться там не более нескольких минут, но Лухан мог сидеть там часами, особенно вечером, когда было прохладно. Я поставил поднос с чаем на маленький круглый столик, где уже стояли две чашки, как он и просил, но сзади меня внезапно раздался голос Чонина. - Тебе не следует оставаться здесь, - гудящим тоном начал он, - здесь уже занято. Я повернулся и посмотрел на него. Он держал за спиной букет из тюльпанов и фрезий и загадочно улыбался. - Давно ты здесь? – я огляделся по сторонам. – Ты мог бы сказать… - Расслабься, - прервал меня Чонин. – Я пришел, чтобы нарвать цветов для поездки. Листья апельсиновых деревьев рядом со мной тихонько зашелестели. - Что за поездка? – я нахмурился. - Позволь взять тебя с собой, - он слегка улыбнулся и кивнул. – Что думаешь об этом? Ну, давай. Он привел меня к безымянной могиле на холме. Это была одинокая арка над большой мраморной гробницей со статуей Девы Марии в окружении бассейна цветов, которые огромными букетами стояли в вазах возле склепа. По траве проходила небольшая аллея и вела к пьедесталу, где на возвышении стоял гроб, на котором не было имени. Даты. Никакой информации вообще. Мы с Чонином дошли до туда, и он положил букет на траву, а затем пошел на самое истоптанное место, беря оттуда вымытый дождём резервуар. Я наблюдал за его работой в тишине, поджав губы и присев на корточки рядом. - Ты позволишь помочь мне или это одна из твоих работ, на которую тебя вынудил Лухан? Он посмотрел на меня и без слов отодвинулся, позволяя помочь. - Чья это могила? – спросил я. - Того, кто умер уже давно. - О, - что и смог сказать я, поправляя букет, - но ты всё еще приносишь сюда цветы… Все они от тебя? Он улыбнулся и провел рукой по волосам, прежде чем лениво упасть на траву: «Да». - Получается, ты знаешь человека, похороненного здесь. - Мы все знаем. Но лишь один я прихожу сюда, чтобы поменять цветы. - Почему? Чонин пожал плечами: «По разным причинам. Некоторым всё равно. Некоторые забыли. Некоторые слишком трусливы, чтобы приходить сюда… Я позволю тебе угадать, кто есть кто». - Я ошибусь, если скажу, что Лухану всё равно? Он рассмеялся, но мне не удалось понять, был ли я прав или ошибался. Вскоре он повернулся и сел, прислонившись спиной к могиле и глядя на меня. - Ты всё еще не рассказал мне о своем цветке, - сказал я. - Это неважно, почему ты до сих пор думаешь об этом? – он покачал головой. – Давай, иди сюда, здесь хорошо… Вот так просто сидеть и наслаждаться. - Не хочешь сказать мне, кто похоронен здесь? - Я могу дать тебе подсказку. Тот, кто умер ужасной смертью. - Дай угадаю… Автомобильная авария? - Автомобильная авария, - повторил он с усмешкой, – нет, это более… умышленное, чем это. - Убийство. Он не ответил, позволяя ветру ласкать его хрупкие, истонченные волосы, пока он сидел, поджав одно колено к груди. Вскоре мне стало холодно, но я продолжал смотреть на его невыразительный профиль. Он был похож на восковую куклу. - Лухан сказал мне, что однажды ты что-то сделал. Он намекнул, что это было ужасно. Чонин с любопытством посмотрел на меня. На его губах появилась жуткая улыбка. - Лухан ненавидит меня. Я открыл рот, но он продолжил. - У него для этого есть хорошая причина. Естественно, мне хотелось побольше расспросить его, но что-то тогда остановило меня. Что-то в его глазах, которые мерцали, приковывая меня к месту и не позволяя двигаться. Но эта вспышка, свет, исчезла так же быстро, как и появилась. Когда я отвернулся, то наваждение Чонина пропало, и я начал копаться пальцами в грязи, шевеля губами. - Он злоупотребляет тобой, знаешь, - тихо пробормотал я. Он заметил жалость в моем голосе и усмехнулся. - Я рассчитывал на это. Вокруг нас кружил тихий шепот ветра, донося ответы, которые я искал, но он был слишком тихим, чтоб я мог расслышать. Я думаю, всё должно было быть так с самого начала. Он, с его вечно неуловимыми намеками, и я, всегда преследовавший его по одиноким холмам, отделявшимися от него глухой надгробной плитой.