Нарцисс
26 апреля 2015 г., 12:31
Есть одна песня, которую я уже давно позабыл. Песня, которую снова жаждет услышать мое сердце, песня, похороненная в резной гробнице под названием «детство». Чанель знал её мелодию. Он играл её на гитаре, когда один, с цветком бледно-желтого нарцисса за ухом, сидел на подоконнике в фойе за торшерами и горшками герани. На протяжении нескольких лет Чанель играл много песен, но та всегда была моей любимой.
Нарцисс скромен. Он несет в себе немое послание. Он всегда будет оставаться в тиши, слушая, как вы поете. Чондэ, Бэкхен и я распевали множество песен в дни, когда убирали опавшие с кустов листья в саду. Наши поющие голоса заполняли всю усадьбу, пока мы тащили мешки для мусора, наполненные ветками и листьями. Чондэ клал на собственно придуманную мелодию стихотворения Аполлинера. Он пел небрежно, иногда в сопровождении плачущих цикад, иногда один или в нашей компании.
Под мостом Мирабо Сена течет И с нею наша любовь, Но помню я, Что радость настаёт после невзгод. Пробил час, наступает ночь, Я остаюсь, а дни уходят прочь…
В одно время под нашим наблюдением работала девушка-горничная, которая принесла мне много неприятностей. Её звали Эммелин. Она была безнадежно счастлива по натуре, такая сладкая девчушка, что грех было не влюбиться в нее. Но это было не в моем случае. Я презирал её. Может быть из-за того, как она любила цепляться за мою руку, смеясь над одной из шуток Бэкхена, или как она стреляла глазками, когда должна была заниматься стиркой, а я в этот момент был на дежурстве рядом с кухней… Но я терпеть не мог все её мимолетные взгляды, её привычки, застенчивое поведение и робкие жесты. Я ненавидел её. Я безоговорочно ненавидел её. - Ты действительно нравишься ей, - однажды сказал мне Бэкхен, весело ухмыляясь, - нет, серьезно, не смотри так на меня. Она бы хотела расположить тебя к себе, если бы ты позволил; она испытывает по отношению к тебе невинное и чистое обожание. - Не могу выносить это, - ответил я, держа шланг над герберами. – И даже не могу объяснить. Мне больно смотреть на каждый её скромный жест. Разве тебя это не раздражает? Он вздохнул и повел плечами. - Послушай, она ведь не ждет, что ты позовешь её под венец. - И слава Богу. - Эй, - он улыбнулся, - всё, чего она хочет, это лишь легкомыслия, физической страсти. Пылкий летний роман. Что же в этом плохого? Я подошел к горшкам с каланхоэ и фыркнул. - Ты не видел её глаза, Бэк. - Почему? Что с ними такое? - В них не просто физическая страсть. Там что-то больше. - Кажется, кто-то полон самоу… - начал возникать он. - Даже если ей нужна лишь страсть, я не в состоянии дать ей это, - мрачно ответил я. Бэкхен засмеялся и закрутил кран подачи воды. - А ты, на удивление, парень с холодным сердцем. Я не думаю, что я хладнокровен. Я умею сочувствовать и заботиться. Но, может быть, в тот день Бэкхён был прав. Я был – и являюсь до сих пор – сломанным человеком, настолько сломанным, что мысль о том, что кто-то любит меня всем сердцем, как Эммелин, не трогала меня, а шокировала. На самом деле, это ужаснуло меня куда больше, чем я мог себе представить. И за закрытыми дверьми я могу сказать об этом вслух: я ужасный человек, который бесчувственен к стремлению к любви. Я смотрю на мимолетную страсть с презрением. С тех пор, как я стал взрослым, моя откровенность умерла вместе с моей тягой к наивности. - Почему ты так защищаешь её? Если тебе жалко её, позови её в свою постель, - почти на полном серьезе сказал я Бэкхену. К моему величайшему удивлению, кончики его ушей покраснели. - Я не заинтересован в этом, - сказал он. Я думал, что это было немного странно; обычно он первым подыгрывал любой шутке, не важно, хорошая она была или плохая. Сначала я обвинял его в двусмысленности по отношению к Эммелин, думая, что он тоже проявляет к ней интерес, который хотел отринуть. Но совсем скоро мне открылась правда, одной палящей летней ночью, в одной из многих, когда я не мог заснуть. Прежде чем приступить к повествованию, я должен упомянуть одну деталь, специфический факт о Пак Чанёле. Хотя он был одним из семи братьев и наш работодатель, Чанель любил развлекать нас игрой на гитаре, легко и плавно напевая строчки песни. Чаще всего он сидел в фойе, но иногда наведывался ночью на кухню, где собиралась вся прислуга и устраивала вечеринку. Такие вечера поднимали настроение всем, в частности самому Чанёлю. В эти моменты Чанель сиял, преисполненный энергией, и оживленно пел песни пятидесятых годов или старую классику, которую все знали, а мы приносили пиво, доставали бубны, присоединяясь к пению. Горничные и повара кружились в центре комнаты, словно на карусели, пока остальные громко хлопали в ладоши. Чондэ наклонил одну из служанок так низко, что она запищала, словно мышь, и все засмеялись. В одиннадцать вечеринка заканчивалась, и мы шли либо на свои посты, либо спать. Чанель иногда хлопал нас по плечу и желал спокойной ночи, а затем тянул Бэкхена на задний двор для серьезного разговора. Я никогда не знал, о чем они там разговаривали, но предполагал, что они хорошо проводили время, потому что однажды я увидел, как Бэкхен со смехом пихнул высокого локтем, уклоняясь от щипка за шею, когда они сидели на улице спинами к нам. Даже на первый взгляд было очевидно, что им было хорошо вдвоем. Чанель всегда улыбался чуть ярче, когда стоял бок о бок с Бэкхеном на кухне. Но для большинства из нас они были просто друзьями. Но в одну из ночей, после наших беспечных торжеств, я стал свидетелем кое-чего возмущающего, что дало другой мотив всем тем тайным намёкам, что я видел на кухне. В тот день мы вернулись к нашим обязанностям. Даже прожорливый Чунмён уже был удовлетворен, сладостей не осталось, тарелки были вымыты, а я снова понял, что не могу заснуть. Проворочавшись в постели, казалось, целую вечность, я впал в полубессознательную вялость, лишь через некоторое время туманно осознав, что соседняя кровать пуста, а Бэкхен куда-то исчез. Пошарив глазами в поисках его силуэта в кромешной тьме, я откинул одеяло, выскользнул из постели и, шатаясь, направился к двери. Когда я вышел из комнаты, то увидел длинный коридор первого этажа в его мрачном и неубранном обличии. Там было темно и холодно… и серебряный свет Луны казался пугающим, двери отличались от тех, что были днем, и возможно, что по ночам они так же вели к новым местам. Библиотека была открыта, и ничего в ней не могло привлечь моё внимание, однако я, поддавшись какому-то необъяснимому импульсу, направился туда, поскрипывая половицами. Слыша своё собственное дыхание, я шел между книжными стеллажами, окропленными лунным светом, пока не услышал звук чужого дыхания, хрип, чей владелец старался быть как можно тише, звук равномерного поскрипывания дерева и тихий скулёж. Когда я повернулся в сторону угла, то увидел то, что заставило моё сердце учащенно забиться, а тело замереть на месте. Бэкхён, с крепко закрытыми глазами сидя на подоконнике и тяжело дыша, обвивал свои ноги вокруг Чанёля. Высокий парень, стоя ко мне спиной и со спущенными штанами, прислонил его к стеклу окна. Я скрылся за ближайшим стеллажом, прежде чем они увидели меня, и вышел из библиотеки, сомнительно хмыкнув, но вдруг чья-то рука зажала мой рот, заставляя замолчать. Прежде чем я смог понять, в чем дело, меня прижали к холодной стене коридора с болезненным ударом. - Тихо, - раздался голос Чонина прямо в мое ухо. Его лицо было устрашающе темным, а волосы были в беспорядке. Он так напугал меня, что у меня буквально за секунду под воротником взмокла шея, хотя самоконтроль над этим был взращен с самого детства. - Ни слова о том, что ты видел сегодня, - Чонин некоторое время мрачно смотрел на меня, а потом улыбнулся. Увидев моё ошарашенное выражение лица, он взял меня за руку и вывел на улицу, и я, с трясущимися руками, неуклюже сел рядом со старыми качелями. - Ты выглядишь потрясенным. Успокойся, - усмехнулся он. - Чунмён знает о них? – успокоившись, спросил я у Чонина, который игрался с веревкой качелей. - Нет, - ответил он, задумавшись. – Или может быть уже догадался, но не обращает внимания… В конце концов, он толерантный к отношениям, если они не серьезны, а у Чанеля и Бэкхена, кажется, всё недостаточно серьезно. - Недостаточно серьезно? – я вздрогнул. – То, что случилось в библиотеке, не было похоже на «несерьезность». - Да почему ты такой ханжа? - Я просто… нет, я имею в виду… Я… Я замолчал и ждал, пока он закончит веселиться, радуясь, что окружающая нас темнота не позволит разглядеть моё покрасневшее лицо. - Я просто сильно удивился, вот и всё, - через некоторое время закончил я. - Удивился… их горячей страсти? – усмехнулся он. - Думай, как хочешь. Просто мне кажется, что они больше, чем просто друзья. - Это понятно. А ты когда-нибудь спрашивал у них, что они думают друг о друге? – Чонин снова ухмыльнулся. - Нет. Казалось, что ему весело, но в его глазах я уловил искры меланхолии. - В большинстве случаев они ведут себя как обычные друзья, но помимо этого Бэкхён, работая простым чистильщиком обуви, едва смотрит на Чанёля, когда они находятся в одной комнате с остальными, - он сделал паузу и ковырнул ногой землю. - Он ведет себя так, словно он обычный слуга, который залезает в штаны к своему хозяину дважды или трижды в неделю, в то время как Чанель относится к этому, просто как к развлечению. - Но что, если это так? Развлечение. - Возможно. Но подожди, пока Чанель не возьмет свою гитару, и вот тогда правда выходит наружу. Я нахмурился: «Чанель всё время играет на гитаре». - Именно. И кому он играет? - Всем, - я сделал паузу, - нет? Я молчал, чувствуя тошноту. Чонин слез с качелей и ущипнул меня за нос. - Ты должен больше обращать внимания, ты, сердцеед. Я смотрел, как он отдалялся от меня, а затем позвал его. -Чонин. Он обернулся. - Что? - Ты действительно веришь, что смерть и любовь взаимосвязаны? - Почему ты вдруг спросил меня об этом? – усмехнулся он. - Из-за того, как ты ведешь себя по отношению к Лухану и по отношению к себе, - с опаской произнес я, - твоя наркомания может довести до самоубийства. Ты действительно считаешь, что только так ты покажешь свою солидарность к нему? Или то, что ты не заслужил любить Лухана как-то иначе? Он молчал. - Чонин, ты действительно думаешь, что ты не заслуживаешь завтра, которое будет стоить того? - Может быть, ты ошибаешься, - просто сказал он, - может быть, я вообще не люблю Лухана. - Тогда какие у вас с ним отношения? - Я не знаю, - он покачал головой и фыркнул, - вероятно, что-то болезненное… - Да, пережиток прошлого, - ответил я за него. Он с издевкой посмотрел на меня. - Если я уступлю во благо Лухану, будешь ли ты тем, кто даст мне «завтра, которое будет стоить того», как ты это называешь? Я глупо открыл рот, и, прежде чем я смог справиться со своим удивлением, он загоготал и игриво ущипнул меня за щеку. - Расслабься… Я бы не взвалил на тебя такое бремя. Не волнуйся. Примерно в это же время, Эммелин стала смелее со мной. Я помню, как она пыталась затащить меня за патио, и мне пришлось оттолкнуть её от себя, прежде чем нас увидел Чондэ. Судя по странному блеску в его глазах, я мог догадываться, что он уже всё знал. Я подозревал, что Чондэ всегда докладывает Чунмёну или даже Чонину обо всем, что видит. Это бы объяснило то, откуда Чонин знает о влюбленности Эммелин в меня. В любом случае, после этого инцидента прошло несколько недель, с июля по август. В конце месяца Чунмён вызвал Эммелин для личной беседы в её будуаре, заключением которой стало её непреднамеренное сокращение. Эммелин много плакала. Когда Чунмён попросил её уйти, она боролась изо всех сил, на коленях умоляя его и отказываясь паковать вещи. И пусть Чунмён был кротким и добросердечным, его решения всегда были окончательными. Её чувства встали на пути работы, сказал он. Такой упрямый, односторонний тип зависимости мог привести лишь к плохому концу, и в этом доме нет места легкомысленным связям. Она должна была уйти. В последний раз, когда я видел её, она обиженно посмотрела на меня, идя по аллее, ведущей к воротам, словно я был в этом виноват… И когда я стоял на крыльце, наблюдая, как она отдаляется, везя за собой чемодан, такая маленькая и несчастная, словно овдовевшая, я поймал себя на мысли о том, что может я и был… Вечером того же дня, Чанель вернулся в фойе. Он исполнил песню, которую я любил больше всего, а за его левым ухом торчал свежесрезанный цветок бледно-желтого нарцисса. Жизнь продолжалась.*
Я помню, что думал, глядя на согнутую над витриной с гитарами фигуру Чанёля, пока он опирался на одну ногу, а его лицо было обрамлено прядями волос. Что он был самым здоровым человеком в этом доме, морально и физически. Он был шумным и обаятельным, он пел и смеялся вместе с нами, не выглядя при этом приторно, как Ифань, или злобно, как Лухан. Я считал его нормальным. Под его яркой красотой я увидел счастливого человека, который был добр и умел радоваться простым вещам. Я не осознавал, каким покалеченным и измученным он был внутри, какое противоречие испытывал, когда никто не видел. А еще не понял, как действительно похвально со стороны Бэкхена было обуздывать Чанеля в его действиях. Теперь я полагаю, что здесь должна быть подсказка, вроде факта, что Чанель играл в фойе лишь определенные песни, и играл он их только тогда, когда окно фойе было открыто, в то время, пока Бэкхен и я помогали Чондэ в саду. С нашей стремянки возле яблони было легко увидеть силуэт молодого человека через окно, который сидел, повернувшись к нам спиной, а звуки его гитары уносились прочь. За его ухом бледно-желтый нарцисс тихо слушал его песню, неся тайный смысл того, что Чанель предназначен лишь для одного человека. Однажды я прочитал о значении нарцисса в книге, когда помогал в теплице. Это задело меня сильнее, чем я мог себе представить. Еще была особенность в том, как Чанель в тошнотворно-волнительной манере беспокоился за людей. Он думал о человеческой боли, но его беспокойство, казалось, брало начало не из альтруистической надежды сохранить человеческое благосостояние, а из-за вида людей, которые страдают. Чанель испытывал страх, наблюдая за тем, как страдают люди, и больше всего он боялся, когда они страдают из-за него. Я предполагаю, что должен был заметить всё это гораздо раньше: что Чанёль не мог долго стоять на месте, когда люди спорили. Что он часто вмешивался, прежде чем ссора выльется во что-то серьезное, от чего он мог потерять самообладание. Короче говоря, Чанель шел самым длинным путем, чтобы остановить ситуацию, в которой вероятность того, что его терпение лопнет, была незначительной. - Он когда-нибудь делал это? – спросил я Бэкхена в один прекрасный день, когда летний ливень был настолько сильным для того, чтобы выйти на улицу. Дождь танцевал на крыше, создавая звонкую мелодию, которая аккомпанировала нашей беседе, пока мы стояли в дверном проеме кухни. - Делал что? – Бэкхен посмотрел на меня, зажимая в зубах сигарету. - Терял самообладание, - сказал я. – Чанель. Я никогда не видел его злым… кроме того раза, когда он остановил Чонина от попытки прикончить меня осколком стакана. Но я думаю, что в той ситуации это было необходимо. - Чондэ рассказывал мне об этом, - хихикнул Бэкхен, высунув руку под дождь и собирая ею капли воды, - но тогда он не был зол. Ему просто нужно было отправить Чонина обратно в свою комнату. - Он ударил Чонина по лицу. - Всё равно. Не был зол. - Тогда как, черт возьми, он должен выглядеть, когда он злится? - Ты не хочешь этого знать. Тон его голоса говорил о том, что это был окончательный ответ, но я ничего не мог поделать, лишь скептично заглядывать ему в лицо. - Тогда ты знаешь. Ты ведь видел его. - Он ударил меня однажды, - сказал Бэкхен, - по лицу. - Как…? - Избил меня, - объяснил чистильщик ботинок, прежде чем стряхнуть на пол пепел и наступить на него. – Бил меня неоднократно, снова и снова, пока мои глаза не стали чёрными, а лицо распухло… После этого я не мог встать с постели в течение трех дней. Кажется, тогда я заработал сотрясение мозга. Я был в ужасе. - Тогда почему вы… Я замер, понимая, что не должен сдавать себя тем, что знаю о них. Но Бэкхен, казалось, понимал, что я имею в виду. - О, нам весело вместе. Между нами нет ничего серьезного, - сказал он, - и кроме того, я научился управлять его характером. - Получается, ты не любишь его. Чанеля. Улыбка на его лице не выглядела искренней. - Нет, - выдохнул он. Но он, конечно же, соврал. Всё было серьезно, когда эти двое встречались за конюшней и целовали друг друга в губы, думая, что их никто не видит. Чанель старался быть нежным, будто боялся, что сломает юношу. И когда я посмотрел Бэкхену в глаза, в тот момент, когда позади него стеной стоял дождь, огоньки в его глазах подтверждали то, что всё серьезно. Это стало очевидно, что они любят друг друга. Но то, что они делают вид, что между ними ничего нет, всё упрощает. Я почти понимал, почему они притворялись.*
Это было шоком узнать, что кто-то такой морально сильный, как Бэкхен, в прошлом мог страдать от избиений. Но еще страшнее было знать то, что Чанель, обычно жизнерадостный и невероятно добродушный, на самом деле, был способен на зверские насилия, когда сходил с ума. Жители «Цветущих Ромашек» были совсем не такими, какими казались. Например, в винном погребе, когда Лухан попросил меня принести ему штопор, он потом поранился им в попытке открыть бутылку бурбона. До этого дня я никогда не замечал, каким неуклюжим он был. Или, к примеру, в другой раз, когда Чонин убедил меня подменить все пижамы Ифаня на другие, с порванным задом, а потом смеялся до слёз, когда его шалость удалась. Я никогда не думал, что он может быть таким игривым. Или когда пришел Исин, Сехун внезапно потерял самообладание и сломал стол одним ударом. Никто, глядя на его белое и истощенное лицо, никогда бы не подумал, что он способен на такое. Так удивительно ли то, что Чанель был биполярен и боялся собственной силы? Нет, конечно. В тот день, когда я стоял и смотрел на маленькое и серьезное личико Бэкхена под проливным дождем, я поклялся себе, что никогда не должен увидеть Чанеля в гневе, что бы ни случилось. Но, в конце концов, я сделал это. А между тем, Чанель играл, сидя в фойе в солнечные дни, играл, когда Бэкхен мог слышать его из сада. Он играл, когда мы гуляли всю ночь на кухне. Я слышал его из гостиной, когда мы с Чонином сидели вместе за роялем, и звуки его музыки, с её ностальгическими рифами и сентиментальным ритмом, отвлекали меня от моей собственной игры. Они рассказывали мне историю с медленными интонациями, сказку, которую я, казалось, забывал, как только возвращался в реальность. Когда я перестал играть, слишком увлеченный чужой музыкой, Чонин с любопытством посмотрел на меня и ухмыльнулся, вытянув руки по обеим сторонам своего тощего тела. - Что? – спросил он. - Это отвлекает меня. Песня Чанеля, - пробормотал я. – Не могу сосредоточиться. - Действительно. - Он всегда играет одну и ту же песню… - Какую? - Бог знает, - ответил я, пожимая плечами, - я никогда не спрашивал. Он посмотрел на меня, и его глаза заискрились теплом. Это был уникальный, изысканный оттенок страсти, целомудрия и изящества, зрелости и восхитительно детской чистоты. Он попытался дотянуться до своих таблеток амфетамина, но я инстинктивно остановил его. - Почему? – моргнул он. - Прекрати. Это… грубо, принимать наркотики, когда я играю для тебя. - Ты не играешь. Ты только что признался, что не можешь. - Я пытаюсь, дай мне шанс. Он добродушно засмеялся и пристально посмотрел на меня, а я начал играть самый простой отрывок, что помню, изо всех сил стараясь скользить по клавишам и не слушать тоскливую песню Чанеля. - Кто научил тебя играть? – спросил меня Чонин, немного качая головой. - Моя мама, - на одном дыхании ответил я. - Как она? - Она умерла. - Ах, прости, - сказал он. Я покачал головой, пропуская несколько нот, но стараясь доиграть мелодию до конца. - Она умерла давным-давно… Мой отец всё еще жив, но без матери уже ничего не будет как прежде. Мы с отцом не ладим. Я не связывался с ним вот уже несколько лет. - Вот как, - пробормотал он. - А ты? Что насчет твоей семьи? Из всех бесед, что были между мной и Чонином, из всех беспечных или мудрых, эту я помню ярче всех. Это был один из тех редких случаев, когда мне удавалось остановить его от употребления всего лишь одной или двумя фразами. Один из тех редких случаев, когда он улыбался мне со всей непосредственностью и радостью, вместо того чтобы показывать свой хитрый взгляд, наполненный грустью и меланхолией. Когда я закончил играть еще один отрывок, он задумчиво поднял голову и вздохнул, прежде чем лечь на мое плечо. Я с ужасом чувствовал его волосы на моей шее, его дыхание, всегда свежее, словно воздух никогда не поступал внутрь его легких как следует. Несмотря на его слабость, его подбородок обжигал и впивался в мое плечо. - Если у меня случится передозировка, - сказал он, - ты поможешь с похоронами? - Это не входит в мои обязанности. - Тогда сделай это из милосердия. - Мне бы не хотелось давать тебе стимул. Он покачал головой и с загадочной улыбкой прикрыл глаза. - Лухан тот, кто дает стимул. Я тот, кто приводит это в действие, а ты тот, кто собирает кусочки. Я собирал кусочки. Я собрал их слишком много, но так и не смог увидеть полную картину. Может быть, я не мог признаться себе, что с каждым собранным кусочком разрушался я сам. И теперь я знаю, хотя, может, уже слишком поздно для этого, о чем Эммелин пыталась напомнить мне всё это время. О целомудрии, на которое я давно закрыл глаза, которое видел лишь в глазах Чонина, в мелодии, которую Чанель играл в фойе, в песне, которую я давно позабыл, под названием невинность. И Чанель продолжал играть эту песню много раз после обеда, с цветком бледно-желтого нарцисса за ухом, которое несло в себе немое послание «ты один единственный».
