And the Rose said to Me

Как я помню, красота Сехуна была поразительной. Он был строгим, отчужденным, непокорным и невоспитанным. Но так же добрым, чувствительным и неподдельно искренним. В некотором смысле, он был младшим братом, которого я хотел бы защищать от плохого, но никогда не делал этого, потому что это было некомпетентно. Но это делал Чанель. Чанель всегда заступался за него, когда Сехуну нужен был кто-то, кто мог заставить его поверить в то, что всё по-прежнему хорошо. Чанель играл для него на гитаре в его комнате, пока Сехун сидел, согнувшись в кресле, закрыв волосами лицо, а Чонин сидел на подоконнике и слушал с закрытыми глазами. Сехун, я знал, чувствовал слишком много всего и был поглощен этим. Его чувства прожигали дыру в его сердце, безжалостно и грубо, словно окурком сигареты к голой коже. Он был ведом этими чувствами, словно марионетка, которую дергают за ниточки. Помимо этого, у него была печальная зависимость от сигарет. Я видел, как он приканчивал пачку за пачкой в течение нескольких дней. В связи с его юным возрастом это откровенно беспокоило. - Я собираюсь бить тревогу, - случайно обронил Чанель, играя на гитаре в гостиной, - курение, в самом деле, убивает. Сехун, стоя у полки с журнальным столиком, отстраненно пожал плечами и прикурил вот уже девятую сигарету всего лишь в два часа дня. - Не волнуйся, - лишь сказал он. - Ну, тогда у нас есть проблема. - Её нет. Ты не мой отец, Чанель. Я знаю, что я делаю, и чего хочу. Он едва взглянул на меня, когда я поставил для него кофе бом-бон на полку, рядом с пепельницей. Его взгляд был устремлен на часы на каминной полке. Это была суббота. - Сехун, тебе нужно побеспокоиться о своем здоровье, - менее услужливо проговорил Чанель, - ты еще молод. - Я не хочу быть молодым, - угрюмо ответил юноша. - Ну, такие слова заставляют тебя казаться еще более ребенком, - издевался Чанёль, - посмотри, у нас уже есть Чонин, который стоит на пути самоуничтожения и разрушения. Не становись таким же, это лишь убьет тебя. Сехун поджал губы и потушил сигарету в пепельнице, бормоча: - По крайней мере, они убивают меня не так быстро. Еще раз взглянув на часы, он ушел. Как и в любую другую субботу. Уходил без слов, и никто даже не интересовался его отсутствием. Нужно кое-что сказать об уходах Сехуна из дома по субботам. В эти моменты он похож на беглеца. Я видел, как он проходил мимо меня, пока я накрывал чайный столик или приносил Бэкхену в сад пару грязных ботинок. Он, плотно запахнутый в свой черный жилет, передвигался по переулкам большими шагами, пересекая ворота. В такие моменты его силуэт всегда был окутан печальной дымкой. - Куда он каждый раз уходит? – спросил я Чанеля, как только мы оказались вне предела слышимости, но высокий молодой человек лишь покачал головой. - Я бы хотел избавить тебя от деталей, это не самая сладкая история, - он улыбнулся, но без особой радости, - в любом случае, ты обязательно услышишь сплетни от горничных. - Я ничего не слышал. - Ах. Может быть, наши горничные намного лучше, чем я думал, - фыркнул Чанель, - всё равно, это неважно. Я так же поспрашивал Ифаня, но он лишь в отвращении скривил лицо. - О да, - сказал он, - да, всё зависит от предпочтений. Но лично я считаю это отвращением. - Так получается, ты знаешь, куда он ходит? – я нахмурился, помогая ему заварить его травяной чай. Он потер виски, растянувшись на мягкой кушетке на балконе своей комнаты. - Пятый дом, вверх по проспекту за церковью. Второй после перекрестка. - Он посещает кого-то? Ифань издал непонятный звук. Его взгляд был направлен в сторону главных ворот сада, где с велосипедом ждал высокий молчаливый мальчишка-газетчик, из-под кепки которого выбивались пряди черных волос. Ифань посмотрел на меня и прикрыл глаза. - Какой сегодня день? - 24 июля. - Я имею в виду день недели. - Ах, - я моргнул, - воскресенье. - Понятно. Его взгляд стал задумчивым, и вскоре он закрыл глаза, чтобы вздремнуть. - Он всё еще ждёт, - пробормотал он, прежде чем провалиться в сон. С Ифанем невозможно было поддерживать беседу более пяти минут. Он уже и забыл о Сехуне. История Сехуна, по существу, является одной из постыдных, а это чувство рождалось в несоответствии между местом, в котором люди видят себя, и в котором они на самом деле есть. Это принципиально человеческая слабость. И потому, что она человеческая, она и остается мимолетной. Стыд, который вы чувствуете, это монстр. Чувство вины жжется, но этого недостаточно для того, чтобы вытянуть вас из ваших пристрастий. Поэтому оно время от времени посещает вас и гложет, но со временем затихает. Когда люди говорят, что они «умирают от стыда», они действительно умирают, но только там, внутри, где никто не сможет увидеть. Это и происходило с Сехуном – по крайней мере, по словам Исина. Он умирал в самом укромном уголке своего сердца, где никто не мог потревожить его, а его облик был лишь ходячим трупом. - Я бы хотел достучаться до него, - однажды во время обеда сказал мне Исин, когда Чунмен послал меня вернуть ему книгу Цвейга, - я хотел бы поговорить с ним о тех мыслишках, что у него в голове… всех тех ядовитых мыслишках, которые не дают ему заснуть по ночам и выворачивают наизнанку. Его дом находился всего лишь через переулок за рынком; маленькое гнездо, сделанное из балок, выступающих в самых неожиданных местах, а снаружи криво стояли фахверковые стены здания. Но Исин с теплотой обустроил дом и сделал его довольно сносным местом для житья. - Я понимаю, что ты имеешь в виду. Я чувствую то же самое, - пробормотал я. - Серьезно? – он измученно улыбнулся, наливая мне чашку жасминового чая, - у меня было столько смешных мыслей с тех пор, как я начал приходить в «Цветущие Ромашки»… Все эти люди вызывают у тебя ужасное любопытство, я полагаю. В гостиной на стене висел портрет его родителей, рядом располагалось маленькое распятие Иисуса Христа и гербарий из сушеных лилий в рамке. - Как давно ты ходишь туда? - Я? Ох, пять или шесть лет, - Исин вздохнул. – Я был тогда еще мальчишкой из церковного хора, когда впервые пришел туда. - Так долго. - Разве ты не работаешь там вот уже продолжительное время? – он улыбнулся. – Время идет очень быстро для подобных вещей. Кроме того, мне кажется, что братья живут вне зависимости от времени, таким образом, я словно не взрослею. Мы оба посмотрели в окно и увидели одетого во все черное Сехуна, переходящего дорогу типичными ему грациозными шагами. Выражение лица Исина помрачнело: «Он снова идет туда», - заметил он. Ничего не ответив, я сделал глоток чая и продолжил наблюдать за юношей на улице. - Исин, - осторожно начал я, ставя чашку на блюдце, - ты знаешь, что за человек живет в пятом доме вверх по проспекту за церковью? Он уныло кивнул: «Знаю». Я моргнул. - В самом деле? - Он старый богач. У него столько золота, что он больше не знает, что с ним делать, поэтому он теряется в безумствах и омерзениях. Ой, Кёнсу, - его лицо в отвращении исказилось, - он подлый человек. И Сехун… - … каждую субботу ходит к нему домой. - Точно. - Зачем? - Потому что он привязан к этому, - с грустной усмешкой пробормотал Исин, наблюдая, как пар из чайника растворяется в воздухе, - но он сам не в восторге от этого. Это пожирает его изнутри. Он идет туда, потом ужасно себя чувствует, но снова идет туда… Это как порочный круг. Но почему он продолжает возвращаться в это ужасное место? Почему он просто… не остановится? Отстраненный взгляд был его особенностью. Где-то едва слышно тикали часы. Я удивился тому, о чем же он мог говорить. Что связывало Сехуна с тем ужасным человеком, портрет которого сейчас обрисовал Исин, и что это была за связь. Азартные игры? Или… - Ты не должен винить в этом себя, - ответил ему я, с трудом сглотнув. – Ты не несешь за это ответственность. - Я просто ужасно волнуюсь… - выдохнул он. - Тем не менее, я не думаю, что у Сехуна хватит смелости изменить себя и то, чем он занимается. Я имею в виду, его курение то же самое, что и таблетки Чонина. Эти юноши не нуждаются в советах, они лишь пытаются быстрее умереть. Он выглядел почти как больной, на миг на его лице залегла мрачная тень, тут же исчезнув. «Ты прав, - сказал он. – Они оба слишком сильно ненавидят себя». Эта мысль, хоть и была верной и была вызвана моими словами, была удручающей и вдруг сделала меня недовольным. - Я не знаю, почему они так поступают, - обронил я. - Ну, Сехун ненавидит себя из-за этого, - прошептал он и бросил красноречивый взгляд в окно, в направлении, куда ранее ушел молодой человек, - но смерть это не единственный выход, независимо от того, что он привык так думать из-за этого мужчины. Я имею в виду, разве не слишком быстро просто так сдаться? Разве это не… печально? Он замолчал, но спустя несколько мгновений сделал вывод, сопроводив его тревожной гримасой на лице. - Сехун слишком молод, вот. Затем он снова вздохнул и сцепил руки над книгой, которую я ему принес. - Хватит об этом. Может, поговорим о чем-то более веселом? - Например, о… твоей книге? – я приподнял бровь. - Не делай такое лицо. Мне очень нравится Цвейг, - в шутку сказал Исин, - он рассказывает о красивых вещах простыми, понятными словами. - Чунмён сказал, что ему очень понравилось. - Отлично. Я порекомендовал ему почитать на досуге, и так, как ты здесь, я бы хотел порекомендовать и тебе. - Он ведь поэт….? – мои губы дрогнули, когда он передал книгу обратно мне. – Потому что я не в ладах с поэзией. - Он не поэт, просто попробуй. - Может быть, тут не очень много, - я полистал книгу и посмотрел на него. – Если честно, я слышал, что Цвейг был больным. Он совершил самоубийство в Бразилии во время Второй Мировой Войны, не так ли? Он кивнул и пожал плечами, а затем скрестил руки. - Там нечто большее, чем просто болезнь, - заверил он. – Пожалуйста, посоветуй эту книгу и Сехуну, когда у него будет время. Я взглянул на него. - Ты знаешь, я мало разговариваю с ним, - я слегка опешил. – Он довольно сдержанный, да и я не любитель поговорить… - Тогда просто положи книгу на его кровать, когда дочитаешь, - Исин улыбнулся. – Он поймет. - У меня не будет из-за этого проблем? - Нет, - Исин покачал головой, - он поймет, что это от меня, не волнуйся. Я замолчал, а затем мне в голову пришел вопрос, который я решился задать. - А сколько лет мужчине, что живет в том доме? Тому, к кому ходит Сехун. - Ну, за пятьдесят. Я поморщился, и у меня во рту появился горький привкус, никак не связанный с чаем, что заварил Исин. - Ты когда-нибудь спрашивал, что они там делают? – я сглотнул. - Вероятно, не пьют чай, - он некоторое время смотрел на выражение моего лица, а затем вымучено улыбнулся. Я засунул книгу в сумку и закашлялся, планируя уходить. Вокруг Исина всегда витала атмосфера, в которой чувствовалась не меланхоличность, а некое отстранение, словно он совсем не здесь. Я нередко ощущал странный тип дискомфорта рядом с ним. Что-то в нем напоминало мне человека, которого, как я чувствовал, знал; кого-то, с кем я был близко знаком. Надев пальто, я прочистил горло и посмотрел на него. - Чондэ с поваром иногда зовут нас на матч по крикету, - поколебавшись, произнес я, - это только между персоналом, я не знаю, есть ли у тебя время… - Ох, - он искренне улыбнулся, - это очень мило с твоей стороны. Но я не спортивный человек. На этом наша беседа закончилась.

~*~

Цвейг был гораздо увлекательнее, чем я ожидал, и я закончил читать книгу уже через два дня. На третий день я оставил её на кровати Сехуна, как предложил Исин, но молодого человека нигде не было. Часы тикали, а потрепанная книга всё так же покорно лежала на шелковых подушках, нетронутая и незамеченная никем в этом доме. Ранним вечером, когда солнце только собиралось садиться, на пути к веранде я влетел в Чонина. - Что это? – он заметил поднос в моих руках. - Торт, - заикнулся я. Он поднял металлический клош и усмехнулся. «Разве это не странно, что он накрыт?» - Я хотел, чтобы это было сюрпризом… - пробубнил я. – Мы с Бэкхеном купили клубничный торт на заработанные деньги, и это мой кусочек… Тебе же нравится клубничный торт? Он посмотрел на меня с неподдельным удивлением. - Это очень мило. Я проглотил все слова, чувствуя, как начинают гореть щёки. - Я не любитель сладкого, - сказал я. - Ну ладно. Давай отнесем его в мою комнату, - Чонин взял поднос и понес на веранду, ставя его на всегда запертый кожаный сундук. Казалось, сегодня Чонин был в особенно хорошем настроении. «Что у нас на ужин? Лухан дома?» - Он в теплице. - А, - улыбка Чонина стала кислой. – Ладно, минус один человек, о котором стоит побеспокоиться. - Я понятия не имею, где Сехун. Не видел его весь день. - Не волнуйся, - ухмыльнулся Чонин, отворяя все окна, - в саду, за магнолиями и пионами… ты проверял там? - Нет. - Это тайное место, которое он ни с кем не хочет делить, - он заманчиво выдохнул, прикрыл глаза и прислонился к шторам, - я покажу тебе его в знак благодарности за то, что ты разделил со мной свой кусок торта. Следуй за мной. Он привел меня к одной из самых тихих и отдаленных частей сада, к углу, на который мы никогда не обращали особого внимания, позади старого сарая за магнолиями. Под цветами, под песню трясогузки дремал Сехун, подложив руки под голову. Его шарф розовато-лилового цвета был единственным светлым пятном в его темном облике, а его фигура напоминала мне одного из тех нелепых представителей Французской Революции, ряженных с ног до головы. Мы осторожно подошли к нему, и юноша слегка поерзал во сне, пока ветер нежно ласкал его бледное лицо. - Позволь мне показать тебе кое-что, - прошептал мне в ухо Чонин. Прежде чем я успел спросить его что, он присел на корточки и начал стаскивать с Сехуна шарф, открывая молочную шею, испорченную четкими синяками и следами от веревки, спрятанных под тканью. Шею, расцветшую кровяными следами. Шею, выглядящую больной и запятнанной не путем насилия, а эротического развращения. Неопровержимое доказательство наличия сексуальной жизни. В этот же миг Сехун резко поднялся, прикрываясь одной рукой, и с удивлением посмотрел на нас. - Что ты делаешь? – резко бросил он. - Я просто хотел посмотреть, веселился ли ты в субботу. Похоже, что да. Как обычно. Взгляд Сехуна метнулся ко мне, а затем обратно к Чонину, который игрался с полосатым шелковым шарфом в руках. Он, казалось, колебался между тем, чтобы прогнать меня прочь или вырвать у Чонина шарф. В конце концов, он выбрал последнее. - Тебе нужно принимать больше наркотиков, - с горечью выплюнул он и завязал ткань на нежной шее. Когда он поднял руки, я заметил, что его запястья так же были исполосованы красным, только Бог знает после какой сексуальной практики. - Прими свои волшебные таблетки. Кажется, тебе всегда мало. - А ты больше кури. - Отличная идея, - презрительно сказал Сехун и посмотрел на меня, - а ты почему здесь? - Мне тоже было интересно, если честно, - коротко ответил я и приподнял бровь. - Я привел его сюда, чтобы показать, что ты вытворяешь каждый раз, отсутствуя по субботам, - сказал Чонин, прикрыв глаза, - показать ему реальный мир – больной и развращенный. Юноша посмотрел на него. - Я не должен был говорить это, - Чонин улыбнулся. – Как я мог забыть? Ты же действительно любишь того чудного старикашку. Сколько ему там, почти шестьдесят? Черт. - Я думал, мы договаривались не затрагивать эту тему. - У меня хорошее настроение, - старший посмотрел на цветы магнолии и задумался. – Это очень больно? То, чем ты занимаешься? - Хочешь присоединиться? – холодно усмехнулся Сехун. - Нет, просто любопытно. Я не мазохист, в отличие от тебя. Сехун, с сигаретой во рту, прищурился и кисло улыбнулся. - Честно. Думаешь, что ты лучше меня? - Нет, - Чонин пожал плечами. - Хорошо. Потому что это не так. - Да, не так. И, если быть честным, Кёнсу тоже. Так почему это должно иметь значение? Юноша нахмурился. - Любит ли тебя твой старикан? – выражение лица Чонина смягчилось. - Я не знаю, - ответил Сехун. Затем он без слов посмотрел на нас, а я согнул за спиной пальцы. - Ужин будет готов в пять, - сообщил я ему. - Я не голоден, - возразил Сехун и поджег сигарету одним щелчком своей Zippo. В тот же вечер, как обычно, по приглашению Чунмена пришел Исин. На этот раз, он остался на чашку чая после ужина в гостиной, я принес для них печенье на блюде, а Сехун вдруг внезапно спустился в гостиную, сжимая в руках роман Цвейга. Казалось, он был в ярости. Прежде чем Чунмен успел спросить, в чем дело, юноша бросил томик Исину в грудь и разъяренно выдохнул. - Если собираешься проповедовать, делай это в другом месте, - он тяжело вздохнул, - я не нуждаюсь в этом. - Сехун! – Чунмен встал, раздраженно смотря на молодых людей. По всей рубашке Исина, сидевшего на кресле и державшего у губ чашку чая с кусочками фруктов, расползлось большое красно-оранжевое пятно. - Мне не нужны твои глупые книги, и я не собираюсь читать их, - выпалил Сехун, его глаза были красными, а голос, как ни странно, дрожал. – Я не Чунмен, ладно? Я не хочу, чтобы ты совал нос в мою жизнь и обо всем знал. Ты делал это на протяжении шести лет, и мне есть что сказать тебе, но хочешь ли ты это услышать? - Всё не так, - пробормотал Исин, - я знаю, что ты не принимаешь мою помощь. Я не… - Чувствуешь себя так, словно можешь в любой момент приехать и играть роль проповедника? – сдавленно спросил юноша. – Чувствуешь себя от этого более гуманным? Выше других? - Нет. - Тогда почему ты все еще думаешь, что своими глупыми убеждениями сможешь всё изменить? – голос Сехуна дрожал, а в глазах начали формироваться слёзы. – Я скажу тебе, чего ты смог добиться, приходя сюда и смотря на меня своим сострадательным взглядом! Того, что это заставляет меня чувствовать себя бесполезным дерьмом! Чунмен схватил близлежащую салфетку и постарался вытереть слёзы юноши, но его лишь со всей силы оттолкнули. - Ты думаешь, что помогаешь, но ты делаешь лишь хуже, - Сехун рычал на гостя, который сидел в кресле, бледный и униженный. – Я не книга, которую ты можешь открыто читать и делать пометки, как тебе хочется! - Я думаю, что он лишь хотел, чтобы ты прочитал книгу, которая напомнила ему о тебе, - наконец, выпалил я. Исин испуганно, но благодарно посмотрел на меня. - Это правда, - продолжил я дрожащим, но постепенно приобретающим уверенность, голосом, - я тоже читал. Это роман. После его прочтения я сразу подумал о тебе и Чонине… И Чанеле и Лухане, и… - И обо всех вас, - тихо прошептал Исин, - потому что в основе работы Цвейга лежит душа идеалиста, и лишь Бог знает, почему я вижу именно это, когда смотрю на вас. Он замолчал, и Сехун наградил его недоверчивым взглядом. Исин вздохнул. - Но разве это имеет значение? Уже шесть лет я навещаю вас здесь и всё равно ничего не понимаю. Я не понимаю никого из вас, и начинаю думать, что это никогда и не произойдет. Сехун и Чунмен, казалось, были в полном смятении. Они стояли на месте, пока Исин покорно вставал с кресла, словно старик. Они не пытались остановить его, когда он поставил чашку и, взяв носовой платок, несколько раз промокнул пятно на рубашке, а затем отбросил от себя книгу, которую в него кинули ранее, и без слов покинул комнату. Я колебался, стоит ли звать его или нет. Но Чунмен лишь покачал головой, когда увидел, как я сделал шаг вперед. - Он вернется. Сехун глубоко вздохнул, потом разочарованно взревел и пнул близстоящий столик, со всей силы ударяясь ногой. - К чёрту всё, - выругался он и вышел из гостиной во вторую дверь. В ту ночь я искал книгу Цвейга, чтобы вернуть её Исину, когда он придет в следующий раз, но её нигде не было. Но потом я обнаружил её в руках Чонина; юноша небрежно листал её, сидя на веранде и поглощая клубничный торт, пока на фоне гудел граммофон. Чонин увидел меня боковым зрением, а затем опустил книгу. - Ты выглядишь ужасно. - День был долгим, - сказал я. Он еще немного почитал и криво улыбнулся. - Читать книгу под наркотиками было плохой идеей. Ты когда-нибудь пробовал? Это плохо… - Нет, - ответил я. - «Смятение чувств»… Неплохо. Есть ли у Исина еще что-нибудь в таком роде? - Я могу узнать, - пробормотал я, а затем подошел к его комоду, где хранились его препараты; собрал руками столько, сколько смог и выбросил их в открытое окно, с удовлетворением слыша, как склянки упали в кусты, растущие под верандой. Он посмотрел на меня и усмехнулся. - Что ты делаешь? Я покачал головой: «Не волнуйся, я приберусь завтра». - Всё не так просто, ты же знаешь, что я могу достать еще в любое время, - издевался он. - Я пойду с тобой, хотя бы прогуляемся, - огрызнулся я и глубоко вздохнул, закрывая глаза и перевешиваясь через подоконник в попытке успокоить взбудораженные эмоции. Казалось, он был ошеломлен моим поступком, как обычно это случилось со мной по отношению к нему. Это заставило меня подумать о том, что так удрученно произнес Исин, о том, что он не в состоянии понять никого в этом доме. Я вспомнил его усталое, изможденное лицо под светом настольной лампы. После того, как Чонин изучил меня не сфокусированным, но довольным взглядом, он закрыл книгу, предпочитая полностью сосредоточиться на мне. - О чем ты думаешь? - Только об одном, - я мрачно вздохнул, - Чонин, забудь, пожалуйста, о Лухане. Он хихикнул. Я предполагаю, что в тот момент он действительно не был способен здраво мыслить. - Нет, - рассмеялся он. - Стоило попытаться, - проворчал я и провел рукой по волосам, - только не пожалей о своем решении завтра, хорошо? - Я уже говорил тебе, что у нас с Луханом сделка, и нет ничего, о чем бы я мог пожалеть,- невнятно ответил он и вытащил из нагрудного кармана баночку таблеток, закидывая несколько в рот. Это объясняло его скудную реакцию на то, что я выбросил остатки его склада в окно. Где-то этажом ниже раздались звуки гитары Чанеля, медленно заполняя пустоту дома. Подняв осоловелые глаза, Чонин медленно встал с дивана и, минуя меня, с призрачным вздохом лениво вышел в дверь. Я рефлекторно протянул руку, чтобы схватить его. - Я не жалею о том, что пришел сюда и встретил тебя, - пробормотал я, не глядя на него, - я не жалею о знакомстве с тобой, независимо от того, что преследует тебя по сей день. - Ох, - выдохнул он. И улыбнулся. – Я хочу, чтобы Лухан услышал твои слова. - Я всегда был одинок, - сказал я, - я пытался не зацикливаться на этом, но внутри меня всегда была пустота, которую я ничем не мог заполнить… Я был потрясен. Одиночество всегда окружало меня, независимо от того, где я был. Моё решение прийти в «Цветущие Ромашки» было лучшим, что когда-либо случалось со мной. - Если бы ты проснулся завтра и узнал, что в доме есть убийца, ты бы по-прежнему так думал? Я отпустил его руку и безучастно посмотрел на него. Он усмехнулся. - Вспомни могилу на холме, Кенсу, - пробормотал он пошел прочь с веранды. – Она говорит об этом месте куда больше, чем ты думаешь. Через несколько минут я спустился в комнату Сехуна, только чтобы увидеть Чанеля, сидящего на столе с медиатором в зубах и наигрывающего апатичную и ностальгическую мелодию, которую я прежде не слышал. На кресле в согнутом положении сидел Сехун, закрыв ладонями лицо; его плечи мелко тряслись. На подоконнике свернулся Чонин, лицо которого было скрыто в свете луны. Наблюдая за этой сценой через приоткрытую дверь, я почувствовал, как сжимается мое сердце. Вся ирония в том, что в тот день Исин видел Сехуна насквозь. В сердце этого юноши жил идеалист. Разочарованный и потерянный идеалист, который находился в поиске неподдельных эмоций и стоял на неправильном пути в его карте разбитых надежд. Но почему этой ночью Сехун был так опечален? И почему мелодия Чанеля звучала так горько? И тут в коридоре запел голос:

Это было время цветов, Мы забывали про страх, Завтрашний день был на вкус, словно мёд, И руку мою взяла ваша рука, И голос ваш следовал за моим, Мы молоды были и верили в Небеса.

Это был Чондэ, который узнал мелодию и начал небрежно петь, спускаясь вниз по лестнице. Я смотрел, как его голова исчезает под перилами и думал о времени цветов, о моем времени цветов, о времени цветов Чонина, о времени, где страху не было места, и мы верили во что-то выше неба… Как выяснилось, у Чонина было время цветов. Короткое, но, тем не менее, прекрасное; и как я уже могу сказать, я чувствовал его утрату так же сильно, как и боль от потерянной невежественности. Я помню былой смех, невинность. Я помню одинокий силуэт, который во время дождя с душераздирающим плачем рухнул в дверях теплицы, и как крепко я держал его в своих руках.