Анемон
4 июня 2015 г., 19:02
- На твоём месте я бы не оставался здесь. Тут занято, - сказал мне Чонин одной теплой осенью. В тот день он забрал меня из теплицы и повел к могиле на холме.
- Ты можешь отнести это в теплицу? – однажды попросил Лухан, вручая мне поднос. – Я приду через минуту, - я сделал, как мне велели, неся поднос с дымящимся чайником, сахарницей и двумя фарфоровыми чашками.
Почему я больше не мог оставаться в теплице? И почему я ощутил необходимость поставить на поднос две чашки, вместо одной? Там я заполнил пробелы. Там я написал недостающие строки; где занавес поднимается, и вы, наконец, видите человека, который сидел за ним. Есть слова, которые я намеренно упускал до сего момента; и сейчас пришло время вписать их. Есть истории, которые я специально не рассказывал, но сейчас я пролью свет на самую темную часть холста и освещу самый последний цветок в вазе.
- Первое, что ты должен знать, это то, что в этом доме живут семь братьев… - таковы были первые слова Чондэ, когда я встретился с ним. Но время шло, и мне казалось, что он ошибался. По коридорам «Цветущих Ромашек» бродило лишь шесть братьев. Ифань, который всё время спал на балконе. Сехун, который словно беглец покидал усадьбу каждую субботу. Чанель, который развлекал нас песнями под гитару на кухне. Чонин, который занял веранду под крышей и в дождливые дни играл со мной на пианино. Чунмён, который руководил домом и держал всю прислугу. Лухан, который часто исчезал в теплице. Никто не видел последнего брата. Но он был; следил за каждым словом и каждым взглядом, а само его существование было за чужой счёт. Он был жив, но он был призраком, секретом, о котором никто не говорил, скрывающимся среди тропических растений огромной теплицы.
- Лухан ненавидит меня, - прошептал Чонин, когда мы сидели на том холме, - и у него есть хорошая причина для этого.
Этой причиной был он. Минсок. Единственный человек, которому Лухан отдавал всё, и от которого ничего не просил взамен.
И Минсок был седьмым братом в «Цветущих Ромашках».
~*~
Что я могу сказать о человеке, по имени Ким Минсок, это то, что он был человеком наполовину. И я говорю это в прямом смысле: его правая рука и нога были ампутированы, оставляя его деформированным калекой, не способным ни ходить, ни стоять. Он мог жить лишь в инвалидной коляске, которую он катал своей единственной рукой, или когда кто-нибудь толкал её по дороге. Большую часть времени этим человеком был Лухан, который являлся личной нянькой Минсока. Физически, Минсок был самым старшим из братьев, а морально – словно пятилетний ребенок. На самом деле, он редко разговаривал, иногда только просил воды или говорил кому-то позвать Лухана в теплицу, где он ел и спал. Мы едва пересекались с ним, и он почти не обращал внимания на присутствие чужих. Однажды я перекинулся с ним парой слов, когда он попросил меня помочь ему распрыскать воду на высокие тыквенные лозы, но не потому, что в его глазах я был по-особенному достоин поливать их, а потому что в это время я единственный был свободен. Еще, что я могу сказать о Минсоке, это то, что он невероятно был эгоистичен. Не умышленно и не недоброжелательно, а скорее как простодушный ребенок. Он жутко был алчен до того, что ему дают, потому что природа и так много забрала у него, и таким образом в нем просыпалось особое желание обладать чем-либо. Он любил растения в теплице, они были для него всем. А другие могли трогать их только с его разрешения, чтобы не попасть под гнев Лухана. Я так же видел, как Минсок носил ожерелья и браслеты, подаренные Луханом, по пять-шесть штук сразу. Золотые украшения, надетые на запястье, позвякивали, словно похоронные колокольчики в парной тишине теплицы. Он часто улыбался немного ярче, когда Лухан приходил к нему с новым подарком. Все они находились в бархатной коробочке, перевязанной фиолетовыми лентами. Внутрь коробочки Лухан всегда клал горсть лепестков анемон. И застегнув на нём цепочку или надев на его палец кольцо, он брал горсть этих лепестков и мягко раздувал над головой Минсока, укрывая его великолепным синим полотном. Минсок был прекрасен; не обманывайтесь его физическим состоянием. Да, он был искалеченным и неполноценным, но в противовес этому он был награжден детским очарованием, эфемерным и мимолетным, словно осенний ветер. Лухан всегда восхвалял его красоту, как и всё в Минсоке. Он заботился о нем так, как никто другой. - Кёнсу, - однажды позвал меня Лухан восторженным голосом, - подойди на минутку. Я подошел к нему и увидел, как он достал коробочку черепахового цвета, наполненную королевскими синими лепестками и потрясающим золотым кольцом внутри. Он с гордостью показал мне его, позволяя небольшому алмазу заискриться на солнце. - Тебе нравится? - Это мне? – я состроил гримасу. Он щелкнул языком и слегка улыбнулся. - Это для Минсока, - ответил он, нежно поглаживая пальцем край коробочки, - оно было доставлено из соседнего города, потому что такой изысканности в нашей округе нет. Оно было сделано специально для него. - Оно великолепное, - заверил я, - ему понравится. - Думаешь? Отлично, - он ярко улыбнулся и отложил коробочку, чтобы потом обернуть её лентами. – С внутренней стороны я выгравировал слова. То, что я говорю ему уже в течение веков. - Взгляни на себя, - сказал я, прокашлявшись, - балуешь его каждый день. Вот почему он чуть не плакал, когда новый садовник по ошибке взял его лейку… Минсок чувствует себя королем, когда ты рядом. Ему повезло, что у него есть ты. - Он не такой, - сурово отринул Лухан, и выражение его лица помрачнело, - не такой. Я не заслуживаю его. Он вздохнул, а я с сомнением посмотрел на него. - Именно поэтому, на самом деле, это его у меня нет, - сказал он. - Ты заботишься о нём день и ночь, - пробормотал я. – Я видел это. Ты не засыпаешь до часу или двух часов ночи, пока не убедишься, что ему комфортно в его маленькой спальне в теплице. - А почему ты не спишь так поздно и знаешь об этом? – усмехнулся он. - Потому что я… я не могу уснуть до тех пор, пока… - я заикнулся, а мои веки затрепетали, как только в голове всплыли сцены с пищевым расстройством Чунмена. – В-в любом случае, я имею в виду, если бы не было тебя, может быть, никто бы так и не заботился о нем… Может быть. Казалось, эта мысль рассердила его, но он быстро сглотнул обиду и спокойно улыбнулся, подставляя лицо лучам солнца. - Это несправедливо, да? – сказал он. – То, что о нём нужно заботиться так из-за того, в чем он не виноват. - Это не несправедливость, когда речь идет о том, как ты родился, где, в какой семье… Это просто похоже на большую лотерею. - Да, но он не родился таким, - сказал Лухан, - он в инвалидном кресле потому, что кое-кто его туда посадил. И это еще хуже. Представь, если завтра я начну ревновать к тебе по какой-либо причине и решу переехать тебя на своей лошади, покалечив тебя на всю жизнь…? Что бы ты чувствовал? Ты бы считал это подставой жизни, неудачей лотереи и поступком психопата? Или бы ты предпочел считать это умышленным актом преступления и винить меня всю свою жизнь? Я не ответил. Я не знал правду. - Стало сложнее сваливать на лотерею, не так ли? – он бросил на меня презрительный взгляд и отвернулся. В этот же самый момент кто-то позвал его с другой стороны сада. - Лухан, - отчаянно кричала одна из служанок и толкала в нашу сторону коляску Минсока, - он бы не хотел оставаться на обед. Он так долго звал вас, не могли бы вы, пожалуйста…? Молодому человеку не нужно было повторять дважды. Он перепрыгнул через перила и бросился к своему хрупкому брату на инвалидном кресле, весело улыбаясь. Стоя на крыльце, я наблюдал за тем, как он наклонился и оставил на щеке старшего брата мягкий поцелуй, а затем восторженно воскликнул, когда Минсок раскрыл ладонь, чтобы показать ему свою находку – скорее всего, кузнечика. Я глубоко вдохнул и пошел обратно в дом.~*~
- У нас с Луханом сложные отношения, - спустя несколько дней сказал мне Чонин, когда мы сидели на карнизе окна библиотеки. Я лишь принес ему кофе и печенье, но он сумел вытащить меня посидеть рядом с ним, лениво наблюдая за стаями осенних птиц. - Я причина тому, почему он стал завидовать отношениям всех остальных. Но он стал таким не для меня, - спокойно продолжал он. - Фигово, - заметил я, вызывая у него громкий смех. Медовый кофе потек на его воротник, и я вскрикнул, ища салфетки. - Я готовил его целую вечность, мог, по крайней мере, быть осторожным! - В любом случае, я не любитель корицы, - он засмеялся и взял меня за запястье, отбирая салфетку, а затем приложил её к шее. – Ох. Держись… Кажется, сейчас придут Лухан и Минсок. Давай уйдем. - Где? – я повертелся по сторонам, однако не увидел ни малейшего признака приближения инвалидной коляски. Но тут Чонин взял меня за руку, свободной рукой открывая окна. Я даже не сразу сообразил, что до этого они были открыты. Мы с Чонином оказались на подоконнике внутри библиотеки, он быстро закрыл створки окон, ухмыляясь и жестом показывая мне молчать. Мы встали у книжных стеллажей, и спустя некоторое время в нашем поле зрения оказалась инвалидная коляска Минсока, которую через сад катил Лухан. Старший брат указывал пальцем на бабочку, а Лухан улыбался и кивал ему, и вскоре они скрылись за кустами ярко-красных рододендронов. - Как ты узнал, что они должны были пройти? – я посмотрел на него. - Звук колес по траве, – просто ответил Чонин, - я научился слышать его и распознавать издалека. Это не раз спасало меня от нежеланных встреч. - Ты не общаешься с Минсоком? - Только когда мы с ним наедине, - сказал он, идя вглубь библиотеки, - но когда рядом Лухан… Чёрт. - Мы оставили на карнизе посуду, - сказал я. - Заберешь её позже, ничего страшного. Увидев, как его силуэт исчезает за одним из книжных стеллажей, я смял в кармане салфетки и пошел за ним. - Чонин? Он пропал. Я обошел несколько стеллажей, но не нашел его и начал паниковать. Библиотека была построена в виде лабиринта, стеллажи которой стояли по диагонали, словно огромные домино. Казалось, что мы играем в прятки. - Чонин, где ты? - Найди меня, - пропел он. - У меня нет времени, – пробормотал я, - у меня работа. Я тебе не нянька. - Не порть настроение, Кёнсу. Давай, это займет пять секунд. Я закатил глаза и сделал глубокий вздох. - Хорошо, тогда давай поговорим, - произнес я в никуда. Я услышал какой-то шорох за одним из стеллажей и обошел его, чтобы посмотреть, но никого не обнаружил. - О чём ты хочешь поговорить? - Почему у вас с Луханом и Минсоком такие странные отношения. - Это не так. - Тогда какие у тебя с ними отношения? – я вздохнул, проходя через ряды классических старых зарубежных романов. – Не говори, что вы братья, иначе я буду кричать. - Ох, ты прям как с языка снял. - Лухан сказал мне, что вы часто приходили сюда, когда были детьми. Резонанс в помещении вводил в заблуждение, казалось, звуки исходили из противоположных направлений, рикошетом отскакивая от стеллажей и не позволяя мне угадать реальное местоположение Чонина. Я дошел до неогражденного места в конце библиотеки, и тут меня ослепило отражение солнца в соседнем окне, которое было открыто. Когда я закрыл глаза, то услышал рядом с собой голос. - Лухан не врал тебе. Мы приходили сюда и играли. Минсок, он и я. - В прятки, вот так, как мы сейчас? – спросил я, всё еще пытаясь проморгаться от белой пелены перед глазами. - Точно. Мы могли играть так в течение многих часов, - прозвучал задумчивый голос, - Минсок был лучшим партнером, нежели Лухан, который обычно предпочитал играть в «полицейских и грабителей» в саду и любил притворяться, что понимает беседы взрослых. Даже тогда он больше тянулся к Минсоку и следовал за ним повсюду, как щенок. - Предполагаю, что тогда Минсок еще не был в инвалидном кресле. - Да, не был. Все мы бегали на своих ножках, невинные дети, трое близких друзей. - Что изменилось? - Минсок забыл нас и стал инвалидом. - Как? Меня окружила тишина. Я сделал шаг вперед, чтобы закрыть окно, из которого слепило отражение солнца, но остановился, когда услышал за свой спиной громкий звук перемещения книжного стеллажа. Я обернулся и увидел – за ослепительной вспышкой света из окна – ужасающую тень падающего на меня стеллажа, приводящую меня в оцепенение. Но стеллажу был прегражден путь углом еще одного стеллажа позади моей головы, за мгновение до того, как он чуть не раздавил меня своим весом. Раздался оглушительный шум падающих книг и сыплющейся пыли, а потом, когда я решился открыть глаза, глядя на получившуюся крышу над своей головой, за полулежащим стеллажом стоял Чонин. Он улыбался. - Не волнуйся, он бы в любом случае не задел тебя. - Ты с ума сошел? – я потерял самообладание. - Нет, - с усмешкой сказал Чонин, - я знал, что другой стеллаж остановит его от падения, - он взял стеллаж за угол и поставил на прежнее место. – С этого угла с тобой всё бы было в порядке, независимо от того, куда бы ты ни попытался убежать. - Ты сумасшедший. - Стеллажи тут словно домино. Можно двигать их, как хочешь. - Я бы не смог убежать, - выпалил я, - я бы не смог, потому что скорость падения большая. Отражение в окне… - … ввело тебя в ступор на несколько секунд. - Да, - сказал я, отходя прочь, - в самом деле… да, всё именно так. Он снова улыбнулся. - Тогда я не знал об этом окне. - Что ты имеешь в виду? – спросил я. - Стеллаж, что спас тебя, заблокировав падение другого, - продолжил он, - был установлен по требованию Лухана несколько лет спустя. Он встроен в стену, поэтому его нельзя двигать, как остальные. Он думал, что это будет необходимой предосторожностью после того, что случилось тогда… - Чонин. - Я был слишком горд, чтобы признать, что ревновал к нему, - вдруг прошептал он, как ребенок, - к Минсоку. Я думал, мы все были друзьями, но Лухан был ближе к нему. Они оба старше меня. Я чувствовал себя лишним. Из-за этого я негодовал. Я был таким несмышленым… - Ты толкнул на Минсока стеллаж, как сделал это сейчас со мной? Между нами возникло молчание, в котором я уже предугадал его ответ, прежде чем он смог мне его озвучить. - Да, - ответил он, и мои глаза расширились, - я в шутку толкнул на него целый ряд стеллажей, думая, что у него достаточно времени, чтобы увидеть их и отойти… Но он, как и ты, был на мгновение ослеплен отражением солнца из окна, и потом уже было слишком поздно. Стеллажи обрушились на него. Травма сделала его таким, правые конечности пришлось ампутировать. Он так обыденно говорил об этом инциденте, словно совсем не понимал, насколько ужасна была та история, которую он мне рассказывал. Но меня тошнило. На мгновение мне стало ясно, почему Лухан так сильно презирает Чонина, почему он ведет себя так, будто вся его жизнь была разрушена им. Мне даже казалось, что жертвой был Лухан; жертвой этой жестокой лотереи под названием «жизнь». Но тогда я понял, что и это неправильно. Я жалел не того человека снова и снова, потому что жертвой, на самом деле, был ни Чонин, ни Лухан. Им был Минсок, у которого отняли всё, чем он обладал. Это он был самым несчастным из всех, и я как-то забыл этот факт, потому что Минсок был неспособен вспомнить то, что с ним случилось. Минсок, без всяких эмоций сидевший в своей инвалидной коляске, был ребенком, неспособным ни на что, кроме примитивных ощущений, таких как голод, веселье, раздражение; он был нечувствителен к печали и отчаянию, связанному с потерей любимого человека. Поэтому Чонин и Лухан несли на себе бремя их общего прошлого, шрамы разбитых отношений. Минсок был трагедией, но он был не в состоянии понять это. Анемоны, которые бросили всех нас, в результате, были брошены всеми нами.~*~
- Через сколько месяцев вашей работы вы впервые увидели Минсока? – однажды спросил Бэкхен, когда мы сидели под крышей на пороге кухни, которую открыли проветрить. Он улыбнулся, сжимая в зубах сигарету. – Я через три месяца. - Долго, - фыркнул Чондэ, - а я не считал. Я вырос здесь. - Я провожу на кухне целый день. Мне довелось увидеть его только спустя семь-восемь месяцев после приезда сюда, - повар покачал головой. – Я помню, что чуть не получил сердечный приступ. Можете представить себе, вы просто занимаетесь своими делами, готовите еду, а тут мимо открытой двери проходит Лухан, толкая инвалидную коляску, в которой… ох, господи. - Да, первое впечатление просто ужасное, - улыбнулся Чондэ. - Если бы не этот случай, возможно, я бы не заметил его и через год или два. Снаружи всё еще лил дождь, и все столы и стулья на террасе были покрыты клеёнкой. - Я увидел приблизительно через десять недель, - сказал я. Впервые я увидел Минсока, когда принес ему и Лухану в теплицу чай. Тогда он едва взглянул на меня. Я помню его профиль слева и то, как он склонился над томатным кустом с лейкой в руках, пока я задавался вопросом, кто это. Затем он развернул своё кресло, позволяя мне разглядеть его анфас. Моё сердце ёкнуло, но мне было стыдно в этом признаваться. - Десять недель. Да, это довольно быстро, - отметил Бэкхен. - Те, кто самыми первыми увидели его, были горничные, - сказал повар, делая затяжку, прежде чем грубо засмеяться. – Кто-то же должен выхаживать его, пока Лухана нет рядом. - Кстати о горничных, чуть не забыл, - спохватился Чондэ, пряча в карман пачку сигарет, - Мария искала Чонина. Она что-то говорила о грязном белье в его комнате. - Он никогда не отделяет грязные вещи от чистых, - подсказал я и потер переносицу, - всё в порядке, я позабочусь об этом. - Я не видел Чонина целый день. - Я видел, - сказал Бэкхен, - он там, на холме… видел, как он уходил под дождь с охапкой фрезий. - Он посещает могилу даже в такую непогоду? – моргнул я. Он молча кивнул. Брови Чондэ слегка вздернулись, а затем он поднялся ноги. - Никто никогда не говорит о том, кто похоронен там, - прогудел я, сложив руки на коленях. - Потому что это не стоит того, чтобы об этом говорить, - засмеялся садовник, - можно сказать слишком много. - Интересно, почему могила безымянна. Бэкхен пожал плечами, давая понять, что тоже не знает. Раньше я думал, что из-за человека, похороненного там Лухан так сильно ненавидел Чонина. Но когда Чонин рассказал мне историю о Минсоке, о Лухане и его прошлом, я стал думать иначе. За несколько дней до начала сезона дождей, Лухан еще несколько раз без причины совершил над Чонином действия насильственного характера, и на этот раз они были особенно жестоки. Он толкнул младшего с лестницы, ведущую в его комнату, и тот ударился головой о перила более, чем один раз, катясь на этаж ниже. Две горничные, Ифань и я стали свидетелями этого случая, но Ифань, апатичный как всегда, просто передернул плечами от отвращения и ушел в свою комнату. - Нужно позвать Чунмёна, скорее, - сказал я горничной, но Чонин остановил меня. - Не делай этого. Лухан грозно смотрел на него с высоты лестницы. - Не привлекаешь к себе внимание? – сухо проговорил он. – Нужно было вести себя так несколько лет назад, когда я всё еще думал о тебе, как о своем дорогом младшем братишке. - О, да, - фыркнул юноша, - ты прав. Как же я скучаю по тем временам, Лухан… Как же скучаю. - Я надеюсь, ты понимаешь, что это всё по твоей вине. - Разве тебе не нужно возвращаться в теплицу? – усмехнулся Чонин, прежде чем прикоснуться к скуле и затем увидеть на кончиках пальцев кровь. – Я уверен, Минсок ждет тебя на чаепитие. - Даже не смей произносить при мне имя Минсока, - рявкнул Лухан. - Я извиняюсь, - искренне произнес Чонин и сделал глубокий вздох. – Ты хочешь, чтобы я сказал что-нибудь кроме «я извиняюсь», прежде чем удалиться? - Зачем? Разве у тебя есть что-то на уме? – ухмыльнулся Лухан. - У меня есть тысячи вещей, которые я хочу сказать тебе, Лухан, - честно ответил Чонин. – Есть тысячи вещей, которые я хочу сказать, но никогда в своей жизни не сделаю этого. Вот поэтому… Я извиняюсь, Лухан; это всё, что я собираюсь сказать. Прости, - сказал он. – Правда. В этот день, когда дождь лил как из ведра, мы ждали, пока Чонин вернется с могилы на холме, но он не спешил обратно. Когда повар начал резать картофель и попросил Бэкхена подать ему фазана, я начал невольно беспокоиться о нем. Дождь лил так сильно, как никогда прежде; я начал вспоминать, взял ли он с собой зонт. Бэкхен заверил меня, что взял, но я всё еще чувствовал беспокойство. Когда Чунмен спросил меня, куда ушёл Чонин, я поддался волнению и начал еще сильнее нервничать. - Я пойду посмотрю снаружи, - сказал я Чанелю, когда мы встретились в вестибюле, но он остановил меня, схватив за запястье. - Не стоит, там очень холодно. - Но если он на холме, - пробормотал я, - если он всё еще там, кто-то же должен позвать его на ужин. Я быстро. - Ты простудишься, если не будешь осторожен, - он нахмурился. - Не волнуйся, - заверил я, - я возьму зонт. Я прошел сад и пошел вверх по аллее в сторону холма. Погода предвещала суровую зиму в этом году, и я изо всех старался игнорировать пронзительный ветер и дождь, держа над головой зонтик и пробираясь к надгробию без имени сквозь густую траву. Когда я пришел туда, Чонина уже не было. Во всех вазах вокруг могилы стояли свежие цветы, но они были побиты ливнем, их цвета потускнели от воды, а стебли были сломаны. Я впервые оказался перед этой странной гробницей один, её молчаливый мрамор был неприступен и мрачен. Без Чонина статуя Девы Марии над гробом была еще более угрожающая, чем я её помнил. Я крикнул имя Чонина в пелену дождя, но никто не ответил. Я звал его много раз, но ответом мне служил звук падающих на землю капель. Не в состоянии оставаться там больше, я поспешил вернуться обратно и побрел вниз по холму. Когда я шёл через весь сад в дальний конец двора, я наткнулся на какую-то черную трость. Я остановился и подобрал её… Это был зонт Чонина, который он, по известной лишь ему причине, выбросил. Учитывая то, что зонт был закрыт, я подумал, использовал ли он вообще его. Я поднял голову, всматриваясь в пелену дождя, не видя ничего, кроме серой стены. - Чонин? – напрасно позвал я. Затем я внезапно заметил его. Он сидел на ступенях у входа в теплицу, едва укрытый от ливня, его рубашка прилипла к телу, словно вторая кожа. Я поспешил к нему и раскрыл над его головой свой зонтик, не потрудившись скрыть своё беспокойство. - Чонин, - прохрипел я. Он открыл глаза и посмотрел на меня. - Чонин, ты простудишься. Не сиди здесь, давай вернемся домой. - Кёнсу… - Да, это я, - усмехнулся я и ощерился, - давай, хватит сидеть тут, словно кусок тряпки. Ты насквозь промок… Почему ты сидишь здесь в такую погоду? - Я пошел навестить Минсока… - После того, как сходил на могилу? – я моргнул. - Да, - выдохнул он и улыбнулся, - я вернулся, чтобы навестить его… сесть рядом с ним и просто поговорить, понимаешь. - Ты дурак, - пробормотал я, удерживая в руке зонт, - Минсок, которого мы знаем, даже понятия не имеет как «просто поговорить», - сказал я. Он покачал головой. - Но что я могу поделать, если скучаю по нему? Я замер и посмотрел на него. - Что? - Я скучаю по нему, - он покраснел и посмотрел на меня мокрыми глазами, - я очень сильно скучаю по нему… Я просто хотел посмотреть, как он поливает мандариновые деревья, и немного поговорить с ним, как мы делали, когда были маленькими… Я хотел спросить его, помнит ли он, как мы играли в «полицейских и грабителей», помнит ли он что-нибудь о времени, которое мы провели вместе… Я спрашивал его, знает ли он, как сильно его любит Лухан, спрашивал много раз. Но он не отвечал, - он вдруг поперхнулся воздухом, а его глаза потемнели, - он просто… безучастно смотрел на меня и молчал. Я нашел несколько странным то, что он всё еще питает надежду на лучшее. - Чонин, - выдохнул я, - Минсок в теплице это не тот Минсок, которого ты знал раньше. - Он забыл обо всем. - Конечно, он забыл, а чего ты ожидал? Чонин, давай поговорим об этом дома, - у меня пересохло в горле. – Не заставляй меня просить тебя, пожалуйста. Он покачал головой и с дрожащими губами посмотрел на ветви ближнего куста. - Ничего не могу с этим поделать, но иногда я думаю, - начал он, - что, если бы я не был так глуп в прошлом? Где бы я тогда был? Где бы были мы все, если бы не та глупость… та глупость, повлиявшая на каждого из нас… - Может быть, ты всё еще был бы здесь, - сказал я, - может, вы все были бы здесь. - Вот так, как и сейчас? – Чонин хрипло засмеялся, - с Минсоком, который не может ходить, и Луханом, который не отходит от него ни на шаг? С Ифанем, который рано или поздно сядет на поезд до самого ада? - Я не знаю… Не знаю, Чонин, давай пойдем в дом, - пробормотал я, дрожа от холода. – Пожалуйста! Мы можем поговорить, когда вернемся в гостиную, сядем перед камином с чашкой медового кофе и печеньем с корицей и… - С идиотом Сехуном, который не знает, как контролировать своё тело? – выплюнул он и покачал головой. - Нет. - Или с Чунменом, который каждый день должен набивать свой желудок тортами, чтобы заполнить пустоту внутри. С Чанелем, который настоящий биполярный зверь… - Нет, нет, нет. Прежде чем я смог остановить это, в уголках моих глаз собрались слёзы. «Пожалуйста, не говори так». - И я, Кёнсу. Я худший, я… - Пожалуйста, - заплакал я, - Чонин. Но его рыдания были сильнее моих. - Я просто дурак, - пробормотал он, - который слишком сильно любит их всех. Я крепко обнял его и забыл все слова, что хотел сказать, а он, завернутый в одеяло из боли, рыдал мне в плечо, всхлипывая, как ребенок. Если у меня бы был какой-нибудь способ отдать ему своё безболезненное юношество, я бы без колебания сделал это. Но я был просто я. Я не Бог, имеющий возможность помочь ему, и не всемогущий дух, контролирующий все подлости судьбы. Я был просто призраком в подвешенном состоянии, задыхающимся в его мире, вечно напуганным его трагической красотой, но отчаянно желавшим спасти его от предстоящего конца. Когда спустя несколько часов Чонин проснулся, мы были одни в спальне; я подал ему кружку тёплой воды. - Ты пропустил обед, - сообщил ему я, сидя на стуле рядом с его кроватью, на что он улыбнулся мне, но без привычной издевки. - Ты мог бы уйти и заниматься своими делами. - Я так и сделал. Я принял душ, а затем вернулся проверить тебя, - ответил я и сделал паузу. – Кстати, Мария спрашивала, можно ли постирать ту одежду на диване. - Можно, - спокойно ответил он. - Хорошо. Я передам ей. Он некоторое время тихо наблюдал за мной, а потом снова улыбнулся. - Твою руку, - прошептал он. Я смущенно моргнул и протянул руку. Он сжал мои пальцы, разделяя со мной своё трепетное тепло. - Спасибо, - наконец произнес он, когда наши взгляды встретились. Мои веки затрепетали, и я опустил глаза. - Нет, это тебе спасибо, - ответил я. - За что? - За то, что поделился со мной своими мыслями, - просто ответил я. Его взгляд едва дрогнул, и на миг я увидел призраков, что размывали берега его воспоминаний, и духов его вялой улыбки. Он вздохнул и странно посмотрел на меня, а уголки его глаз покраснели. - Обернись, - сказал он. Я повиновался ему и увидел диван, стоящий под большими окнами напротив его кровати, комод и кожаный сундук рядом с вешалкой, который всегда был заперт. - Каждое утро, когда я просыпаюсь, я вижу, как в этой комнате играют в прятки Лухан и Минсок, - выпалил он, - я вижу их, бегающими, играющими, десятилетними детьми. Ифань проходит мимо, зевая в кулак, и принимается рассматривать трещину в раме окна. Сехун читает, сидя на том диване. Чунмен пытается открыть тот кожаный сундук в углу, но ему это не удается. А Чанель улыбается мне, сидя на комоде. - Мило, - я с трудом выдал улыбку. - Открой тот сундук, - спокойно сказал он. Я повернулся и удивленно посмотрел на него. - Он заперт. - Вот ключ, - он улыбнулся и передал мне бронзовый артефакт, который он достал из-под подушки. Я взял его и встал, направляясь к сундуку, а затем вставил ключ в замочную скважину. С сухим щелчком его крышка открылась, и я откинул её. Сундук был наполнен письмами. Запечатанными письмами. Запечатанными письмами без имени на конвертах. - Это… - я посмотрел на него, - … ты? - Да. - Ты их написал? Он улыбнулся и прошептал: «Иногда даже таблетки не могут помочь мне заснуть». Немного разворошив огромный сундук, я увидел, что писем там был не с десяток. Их было сотни и сотни. Возможно тысячи, и все запечатанные в одной манере. Мои веки задрожали, когда я посмотрел на него. - Ты писал их Лухану? Он кивнул. - И он никогда не читал их? - Я никогда не показывал их ему, - он засмеялся. – И, наверное, никогда не покажу. Может быть, в один прекрасный день, прежде чем я умру, я дам ему ключ и позволю их сжечь. Или не дам. - Ты наслаждаешься этим? – внезапно спросил я, всё еще держа ладонь на пыльных конвертах. Он равнодушно посмотрел на меня. - Наслаждаюсь чем? - Ну, этим, - я указал на письма. – Этим, не так ли? – добавил я. – Прямо настоящая зависимость. - Ох, это плохо, Кёнсу, - он театрально закатил глаза, - ты уже слишком хорошо меня знаешь. - Нет, я серьезно. Тебе не кажется, что стоит отбросить это прочь и жить для себя, вместо того, чтобы находиться в этих жалких отношениях с ним? - Эти жалкие отношения – всё, что у меня есть. - Нет. - Откуда ты знаешь, что нет? - Потому что, в таком случае, меня бы здесь не было, - тихо сказал я. Он изучал меня своими влажными глазами, а я с трудом сглотнул, делая всё возможное, чтобы не опускать взгляд. - Может быть, ты был прав, - дрожащим голосом продолжил я, - может быть, мы с тобой действительно очень похожи. В тот день он не дал мне ясного ответа. Возможно, на следующий день наш разговор уже был забыт или просто отложен на потом, пока он брал в руки ручку и снова садился перед зеркальным комодом. Писал новые и новые письма, которые, в конечном итоге, останутся непрочитанными, новые письма, которые он бросит в запертый сундук. Я мог представить это. Его одинокая фигура, склонившаяся над комодом, с пером в дрожащей руке, отчаянно царапающая слова при лунном свете, которым суждено было навсегда остаться невысказанными. И пока Чонин в одиночестве писал, Лухан в теплице сидел у ног Минсока. Не подозревая о мыслях своего младшего брата, он стоял на коленях в этой стеклянной клетке, поместив ладони на колено Минсока. Он закрывал глаза и что-то мягко напевал себе под нос, в то время как покалеченный юноша гладил его по волосам. - Ты такой глупый, Лухан, - безразличным голосом сказал бы Минсок. И Лухан бы прошептал с закрытыми глазами: - Я знаю. И пока он говорил это, на его губах играла мирная улыбка. Сцену, которую я только что описал, я никогда не видел. И всё же, я знаю, что это правда, точно так же, как Чонин любит сладкий кофе, или то, что небо всегда голубое; потому что Минсок просто такой человек, и потому что Лухан такой. Такой человек, который кладет ладони на колено Минсока и с блаженной улыбкой говорит: «Я знаю». Знает, что он разговаривает с пустой оболочкой, знает, что Минсок никогда не поймет его или даст ему то, что он хочет. Лухан закрывает глаза, завидуя тому, чем обладают все остальные, и просто решается произнести эти простые слова: - Я знаю.
