And the Rose said to Me

- Я уже отказался от жизни, - сказал мне Ифань вскоре после того, как я встретился с ним. И именно эти слова помогли мне по-настоящему узнать его как человека. Я уже отказался от жизни: несколько слов, брошенных на утреннем ветру, пока мы стояли на балконе его комнаты и наблюдали за тем, как Чондэ вытаскивал газонокосилку, а затем весь сад охватило её громкое жужжание. Ифань был единственным, кто имел балкон в своей спальне. Я часто думал, что это для того, чтобы было легче положить конец его жизни, так как он, казалось, мало придавал этому значение. Такой конец был бы подходящим для его личности, драматичный и величественный, как его красота. Этот человек, которого я пришел узнать, как У Ифань, был индивидом, обворожительным и хрупким, как пламя свечи в летнюю ночь. Несколько слов, брошенных на утреннем ветру, несли за собой тяжелую цепь последствий. Ифань, как я знал его, всегда был скитавшимся духом и потухающим солнцем. Каждый день он проживал словно последний, и жил он с духом поражения, независимо от чувств окружающих его людей. Лухан считал его эгоцентричным, и мне казалось, что он был прав. Но был ли Ифань таким или нет, факт в том, что его жизнь висела на волоске, и этот волосок дрожал с каждым трепетом его аортального клапана. - Врожденный порок сердца, - сказал он мне, - состояние сердца, которое в любую секунду может стоить мне жизни. Это у меня с рождения. Он был словно бутон цветка на последних секундах своей жизни, не успевший как следует расцвести. - Почему ты не ляжешь в городскую больницу? – задал я вопрос, на который он выдал обескураживающий ответ. - От лечения мало пользы, если ты не волнуешься о смерти. На моё растерянное выражение лица он лишь с издевкой произнес: - Я уже отказался от жизни. Я просто отсчитываю оставшиеся дни, пока удача не покинет меня. Этими «днями» были те, когда Чондэ начинал распевать своё стихотворение. Те, когда Ифань терпеливо ждал своей смерти, его губы были синими, а тело было завернуто в шелковый ночной халат, который он так любил; он спал на скамье, на балконе, и иногда в гостиной. Разве он волновался о нас? Он когда-нибудь задумывался о наших чувствах? Я никогда не узнаю. Он прожил свою жизнь так беззаботно, будто ничего на земле не имело для него значения. Когда я снова вспоминаю Ифаня, то делаю это с бесконечной осторожностью. Он отказался от всех нас, но я прощаю его, как прощаю давно потерянного друга, потому что в силу того короткого времени, которое мы провели вместе, я чувствую, что знал его слишком мало, чтобы осуждать. Я не понимал мотивы, его страдания, его тайную вину. Единственный, кто мог слышать то, что Ифань говорил своим слабым сердцем, был Лухан, и никто другой. Между ними была настоящая сверхъестественная связь, объяснимая только их взаимным, безграничным отсутствием самодовольства. - Жалкие люди тянутся друг к другу, - однажды сказал Лухан. Он пил свой эрл грей, сжимая чашку обеими ладонями и угрюмо глядя вдаль с едва заметной усмешкой на губах. Мне нравится думать о том, что Ифань знал о чувствах Лухана по отношению к нему. Даже сейчас, когда всё позади, и я, промокший до костей и опустошенный, хотел бы верить, что мои, как и чужие, мысли достигли его, и это произвело на него некое впечатление. Так же как и он был выгравирован в моей памяти в тот солнечный день, когда мы впервые встретились. Это был тихий день, и я чувствую себя вынужденным упомянуть это сейчас. На вершине лестницы, ведущей на второй этаж, стоял высокий, босоногий юноша; он был облачен в странный халат, подвязанный на талии поясом, его волосы были взъерошены и едва скрывали его сонное лицо. В этот успокаивающий момент солнечный свет лился прямо против него, и я никогда не видел кого-то настолько красивого, как он. Его красота была впечатляющей. От него исходила аура принца, скучающего принца с аристократичным изгибом бровей и глазами, и, вообще, казалось, что его божественные черты лица были не от мира сего, хоть на его губах залегла призрачная синяя тень, которая говорила о сомнительном состоянии его здоровья. Когда он увидел нас, на его лице не дрогнул ни один мускул, и он лишь прислонился к стене, будто ожидая, пока мы пройдем. - Ифань, - Чондэ улыбнулся и слегка поклонился, - после вас. В вялом взгляде раскосых глаз Ифаня мелькнуло понимание, а затем он оттолкнулся от стены и медленно спустился к нам, хлопнув Чондэ по спине. - Спасибо, - невнятно произнес он и слегка улыбнулся. Затем он замедлил свой шаг, и его глаза на мгновение задержались на мне. Я попытался улыбнуться и кивнул. - Добрый вечер... Ифань лишь кивнул, а затем похлопал меня по спине, как до этого он сделал с Чондэ. - Хэй, - просто поприветствовал он, словно я уже очень долго работаю здесь, и всё это время он меня знает. Я рассказываю об этой встрече сейчас потому, что это показывает, что находится в самой сердцевине личности Ифаня. Ему всё равно, кто вы – новый сотрудник или старожил. На самом деле, его вообще ничего не интересует о вас. Но всё-таки, когда он проходит мимо вас по застеленному коврами коридору, по позвоночнику невольно бегут мурашки. Всё-таки, вы можете почувствовать, какая он впечатляющая личность. И из всех семи братьев этого дома, я до сих пор считаю, что Ифань производил самое сильное впечатление.

~*~

Однажды Чонин вытащил меня на улицу помочь с садом, без объяснений разложив передо мной инструменты, а потом взял в руку одуванчик и подставил к моему уху. - Не знаю, что лучше тебе подходит, - сказал он, выглядя якобы озабоченным, - одуванчики или цветы акации? - А это важно? Мне всё равно, - ответил я, держа в руках совочек. Он мягко усмехнулся и посмотрел на меня. - Как ты разговариваешь с работодателем? Я молча смотрел на него, мысленно задаваясь вопросом, ждет ли он от меня извинений, как он внезапно фыркнул и ударил меня по носу стебельком цветка, и от посыпавшейся пыльцы одуванчика я чихнул. - У цветов есть свой язык. Они могут заменять слова. Например, если бы я преподнес тебе букет ирландских колокольчиков… - он сделал паузу и ткнул меня в левую щеку, - я бы пожелал тебе удачи… Но если бы я преподнес тебе вместо этого букет сирени… Он сунул мне под нос ветку, которую сорвал с ближайшего куста. - Это бы означало вопрос: «ты всё еще любишь меня?» - и он мягко улыбнулся, а я посмотрел на него. Тишина затянулась, и я открыл рот, чтобы спросить. - Ты ждешь, что я отвечу? - А ты можешь? - Может быть. Он пожал плечами и отбросил сирень в сторону. - Примерно в апреле у меня начинается аллергия на пыльцу, возможно, поэтому я не фанат цветов, - через некоторое время сказал я, потирая нос в приступе чихания, а Чонин усмехнулся, закинув одну ногу на ближайшую скамеечку. - Ты такой неромантичный. - А что означает одуванчик? - Верность и счастье. - И ты думаешь, что он подходит мне? – я в непонимании нахмурился. - Немного подумав, - шмыгнув носом, продолжил Чонин, - решил, что, наверное, нет, не счастье. - Хорошо, а что насчет цветов акации? - Элегантность, а так же привязанность после смерти. - Это еще хуже… Я, что, похож на мертвого? - Не знаю. А я, что, похож на эксперта языка цветов? – фыркнув, возразил Чонин, а я воткнул лопатку в землю. - Ну, ты только что сказал… - Это была демо-версия. Настоящий эксперт цветов – это Ифань. Он знает каждое послание, которое способен передать цветок, и он знает это в нескольких вариантах и в каждом возможном цвете. Если бы он мог, то, наверное, разговаривал бы только с цветами. Я округлил глаза. - Это было неожиданно. - Почему? – он моргнул. - Он всегда выглядит таким равнодушным ко всему. С трудом могу представить, как он занимается чем-то таким утомительным и занимающим много времени, как запоминанием различных сообщений, которые могут передать цветы. Это просто… - У него был учитель, - разъяснил Чонин, наклонившись так, что волосы закрыли ему глаза, - учитель и отличный стимул. - Что за стимул? - Такой, который заставлял его изучать язык жестов в десять лет, - он обернулся и лениво протянул руку. Над нами, на ветку дерева рядом с кустами роз, села голубенькая синица и запела. Чонин пожал плечами. - Ты бы сделал то же самое, если бы хотел услышать своего немого друга.

~*~

Как любой, кто был вынужден ждать последний поезд домой, были те, кто ждал Ифаня. Тао ждал. Он ждал у ворот дома по воскресеньям, в единственный день недели, когда он не работал в почтовом отделении посёлка. Он в обязательном порядке ждал каждое воскресенье лишь для того, чтобы встретиться с холодным плечом каждый раз, когда приближался. Он стоял у ворот дома с непоколебимой верностью с семи утра до четырех часов дня, прислонив свой велосипед к металлической решетке. Но я никогда не видел, чтобы Ифань хоть раз спустился к нему. - Он просто ленивый, - написал мне Тао в своем блокноте. И, показав мне написанное вручную сообщение, он улыбнулся своей уродливой, кривой улыбкой. Воспоминания о тихой компании Тао сейчас уже являются размытым пятном. Но где-то на пути моей жизни он появлялся словно привычка. Он стоял у ворот Бог знает сколько времени, прежде чем я познакомился с торговцем рыбой в том поселке, даже прежде чем я устроился на работу в «Цветущие Ромашки»; он преданно ждал перед воротами дома, держа в руке самокрутку. И это стало привычкой для меня – кивать ему, когда наши взгляды пересекались, или подносить ему стакан лимонада летом, который он хоть и редко, но принимал. У Тао была история, которую его губы никогда не смогут рассказать. Он был немым, но не с рождения, а это означало, что он мог прекрасно меня слышать, несмотря на то, что мы общались с ним посредством ручки и блокнота. Сосредоточенное выражение его обезображенного лица и потрепанный блокнот стали воспоминаниями, которые всплывают каждый раз, когда я говорю о нем. Причиной его уродства, что заключалась в огромном шраме, который делил левую часть его лица пополам до самого рта, был несчастный случай, связанный с лодкой рыбака и рыболовным крючком. Казалось, у него осталось слишком мало воспоминаний об этом инциденте, и он просто воспринимал его, как часть прошлого. С тех пор он потерял способность говорить. Но независимо от этого, Тао был действительно гордым человеком, который прекрасно понимал свой недостаток; и когда я попытался проявить к нему сострадание, он остановил меня, тряхнув головой. - Внешность не определяет человека, - написал он мне и выпятил грудь. Тогда я не знал, что Ифань был первым, кто сказал ему эти слова. По словам Чонина, это было самое приятное, что он когда-либо кому-нибудь говорил. Удача приходит к тем, кто меньше всего её ждет, и по такому стечению обстоятельств Ифань и Тао нашли друг друга. Я думаю, Ифань никогда бы не подумал, что кто-то будет ждать его, как это делает Тао. И вместе с Тао, с молодым юношей, подсознательно ищущим образец для подражания, Ифань, который всю свою жизнь был болен, внезапно почувствовал необходимость помогать, потому что он внезапно стал нужным. Он стал надежным. И тогда появилась жизненная связь, возникшая по совершенной случайности. - Я повстречал его, когда мне было семь лет, - Тао рассказывал мне свою историю очень краткими словами, написанными на пожелтевшей бумаге. – Он приехал из-за заграницы, чтобы отдохнуть в нашем поселке, и я встретил его, когда помогал моему отцу в табачной палатке. Судя по рассказу, Ифань однажды просто зашел туда, чтобы купить журнал. - Сколько? – Ифань указал на журнал и задал вопрос, глядя Тао прямо в глаза. Вопрос был спонтанным, и семилетний Тао оказался в растерянности, не имея при себе блокнота. Он показал Ифаню пять пальцев, и Ифань немного задержал на нем взгляд, прежде чем достать деньги. - Что случилось с твоим лицом? Тао колебался, а затем, наконец, указал на изображение рыболовных крючков на третьей странице журнала. Ифань снова посмотрел на него, а затем некоторое время изучал шрам Тао. - Сейчас ведь уже не болит? Тао покачал головой. - Должно быть, раньше очень болело. Тао пожал плечами. Старший мальчик улыбнулся и взял сдачу. - Хорошо, оставлю тебя заниматься своими делами. Пока. На этот раз, какие-то инстинкты внутри Тао подсказали ему, что это единственный шанс, и он должен остановить Ифаня, поэтому он протянул руку и дернул мальчика за рукав. - Что? – Ифань моргнул. Тао жестами спросил, почему его губы такие синие. Но тот только посмотрел на него и приподнял бровь. - Я не понимаю, что ты имеешь в виду. Взгляд Тао наполнился болью, а руки повисли вдоль тела. И, как Ифань рассказал мне несколько лет назад, внутри него зашевелилось что-то, что заставило его обернуться и достать из своей сумки ручку, которую он протянул с ободряющим кивком: - Напишешь это для меня? Они оба рассказали мне эту историю в разное время, но их улыбка об этих воспоминаниях была одинаковой. - Тогда мы стали друзьями, - написал Тао, когда сопровождал меня во время одного из моих поручений в воскресный день. Я был одет в пальто, защищающее меня от осеннего ветра, а через плечо была переброшена сумка; я взял у Тао листок и аккуратно сложил его в карман, с намерением сохранить эту историю, в случае если я забуду её. - Это правда, что он выучил ради тебя язык жестов? – спросил я, когда мы прогуливались меж рыночных рядов. Он расслабленно кивнул, рассматривая морских лещей и сардины, пока я совершал покупку и разговаривал с рыбаком. После того, как мы покинули рынок, он без лишних слов помог мне понести мои пакеты, и мы двинулись вниз по аллее. - Так что заставило его прекратить видеться с тобой? – спросил я. Он посмотрел на меня, и я добавил: - Если не секрет. Он сделал паузу и вытащил ручку. - Я понятия не имею, почему, - он немного поколебался, а затем приписал, - но я понял, что это начало происходить после того, как он поселился в этом доме. - «Цветущие Ромашки»? – я был удивлен. Он коротко кивнул, а затем, как ни странно, улыбнулся. - Тебе не кажется, что все они странные? – спросил он. - Кто? - Они. Те, кто живут в этом доме. Они примерно наши ровесники, но они никогда не покидают сад, словно у них нет никаких потребностей, и это им не надоедает. Они даже не ищут работу. И им совсем не интересно, что творится в мире за пределами особняка. - У Чунмёна есть работа. Он работает в мэрии по будням и в субботу… - Да, это так, - быстро написал Тао, - а что насчет их семей? Разве у них нет родственников? Он был единственным человеком, кого интересовал образ жизни обитателей «Цветущих Ромашек», и, конечно, логика уверяла, что его скептицизм был оправдан, но я ничего не мог поделать с тем, что его вопросы раздражали меня, словно речь шла и обо мне. Словно я тоже был странным. Вместо того чтобы удовлетворить его любопытство, на которое у меня даже не было стоящего ответа, я просто спросил: - А ты когда-нибудь входил в этот дом? - Нет, и, если честно, - нацарапал он ручкой, - мне и без этого хорошо. - Таким образом, ты просто стоишь здесь ради Ифаня, - спросил я. – Перед воротами. Ждёшь. - Если я не буду ждать, кто еще будет? – серьезно ответил Тао. Иногда я удивлялся его словам. Я задавался вопросом, что если бы ожидание Тао не заставляло Ифаня жить и ждать, давая ему надежду на будущее на вершине этого серого балкона, который стал для него одновременно убежищем и тюрьмой. Тао был прав. Если бы его там не было, ничего бы не смогло стать мостом между Ифанем и целым миром, и, как бы ни было больно думать об этом, никто из нас бы не смог удержать его от смерти; и это была чистая правда. Ифань был ни к чему не привязан. Была ли у него семья? Иногда я тоже задавался этим вопросом. У кого-нибудь из этих братьев есть семья? Настоящая семья, кроме них самих? - Что насчет твоей семьи? – спросил я у Чонина в день, когда мы вместе играли на пианино. Тогда он улыбнулся мне и ответил: - У меня есть те, кого ты называешь «члены семьи» и «родственники». У всех у нас есть. - Тогда почему они не волнуются о вас? - Твои родители волновались о том, что ты сделал, когда тебе исполнилось восемнадцать? - Нет, - признался я и возразил, - но я бы подумал, что Минсок… - У Минсока есть Лухан, разве ему нужен кто-то еще? – сказал Чонин и скорчил гримасу. Я бросил на него хитрый взгляд. - Твои слова такие горькие и звучат по-детски, когда ты говоришь о них. - Нет. - Да, - усмехнулся я и остановил его, когда он попытался беззлобно ударить меня, - поверь. По-детски. В самом деле. Он заливисто засмеялся, а затем расслабился и безвольно уронил руки на колени. Слишком близко наклонившись ко мне, он улыбнулся и попросил меня сыграть еще раз. Как обычно, мы отвлеклись в самый разгар серьезной беседы. И я задумался: а смог бы я когда-нибудь заменить Минсока и Лухана в его сердце. Я молча думал, смог бы я стать заменой тем тысячам писем, которые он держал на чердаке, запертым в сундуке ключом от его сердца.

~*~

Однажды Тао не показался у металлических ворот сада. В один воскресный день я не увидел на привычном месте худой силуэт в кепке и старый велосипед у почтового ящика. Я выглядывал в окно каждый раз, когда проходил мимо, но там не было никаких признаков присутствия Тао. Вскоре маленькая стрелка часов пробила четыре, но юноша так и не пришел. Я в замешательстве вышел из дома и тупо стоял на улице в течение нескольких минут, вглядываясь в узкий переулок, в надежде увидеть знакомую тень с пугающим шрамом, но дождался лишь темных туч и холодного ветра. Когда я обернулся, чтобы вернуться в дом, в глаза мне бросился желтый пучок цветов на почтовом ящике. Это был желтый шиповник, жалобно развевающийся на сильном ветру. Я осторожно взял его и принес домой, чтобы найти вазу, в которую его можно поставить. На моем пути я встретил Лухана, который кивнул мне и уже собрался пройти мимо, как моё любопытство взяло вверх… - У меня вопрос, - сказал я. Он с интересом обернулся. - Какой? - Лухан, ты ведь знаешь язык цветов, не так ли? – я показал ему пучок увядших цветов в руках, - я только что нашел их на почтовом ящике. Ты знаешь, что они означают? Он бросил взгляд на желтый шиповник, а затем обратно на меня. - Тао приходил сегодня? – вместо ответа спросил он. Я в удивлении округлил глаза. - Нет. Откуда ты знаешь? Он лишь издевательски махнул рукой на цветы. Его взгляд, казалось, был полон презрения. - Желтый шиповник означает «разлюбить». В основном «давай забудем». Я вздрогнул. - Ты имеешь в виду, Тао… - Не Тао. Ифань, - ответил Лухан, и полностью изменил траекторию своего пути, вместо этого поднимаясь по лестнице, сжимая в руках пучок шиповника, и стуча в дверь Ифаня. Младший брат отворил после пятого удара; казалось, он только проснулся. - Что? - Это немного жестоко, ты так не думаешь? – бессердечно бросил Лухан, сжимая шиповник в руке, - прогонять его, даже не объяснившись с ним лицом к лицу. Ты действительно такой трус? - Хм… - Ифань рассматривал свои ноги, прежде чем бросить на брата пренебрежительный взгляд, - это не твоё дело. - Меня злит, когда я вижу, что люди добровольно упускают свой шанс, в то время как другие будут делать всё для того, чтобы иметь такую возможность, - презрительно сказал Лухан. – Что заставило тебя сделать это? То, что ты неизлечимо болен, - не новость для него. - Это нечестно заставлять его ждать, когда у него впереди вся жизнь, - просто ответил он. - Ну а желтый шиповник? – нахмурился Лухан. - Иначе он бы не ушел. - Это ведь ложь. - Естественно, - без радости улыбнулся Ифань. - Ты даже не представляешь, как тебе повезло, - холодно усмехнулся старший брат, - ты не знаешь, как сильно я желаю поменяться с тобой местами. Как же я завидую тебе, когда он преданно ждет тебя, смотрит на тебя, помнит тебя и всё, что ты сделал… Как внимательно он слушал тебя, когда ты что-нибудь рассказывал. Он бы сделал всё для тебя, - его лицо в отвращении скривилось, - а ты всего лишь дикий, чертов желтый шиповник. После слов Лухана выражение лица Ифаня помрачнело. Он выглядел слабее, чем когда-либо, лицо было бледным и изможденным. Он вздохнул. - Ты должен прекратить всё время завидовать людям, Лухан. Учись ценить то, что у тебя есть. Тогда ты будешь счастлив. - Заткнись, - рассмеялся юноша, а затем стал серьезным. – Ты умираешь? Ифань выпустил страдальческий смешок, а затем взял у Лухана пучок увядшего шиповника. - Я заберу это обратно, спасибо, - сказал он и повернулся к балкону, - не беспокой меня. Я собираюсь поспать. - Ты должен сказать ему правду о том, как ты себя чувствуешь, - вдруг заговорил я, - это то, чего он хочет. Честно. Он бы хотел знать, о чем ты действительно думаешь, что бы это ни было. Он бы понял… Я знаю, он бы понял. - Кенсу, это бесполезно, - фыркнул Лухан и положил руку мне на плечо, - не трать свои усилия на эту упрямую свинью. - Лухан прав, - насмешливым тоном согласился Ифань, - я упрямая свинья. Не трать на меня время. Он собирался закрыть дверь перед нашим лицом, как я вытащил сложенный лист из блокнота Тао, который хранил в кармане моего пальто, и сунул Ифаню в руки. - Прочитай это, - исступленно пробормотал я. Он посмотрел на листок, а узнав почерк, осуждающе посмотрел на меня, затем закрыл дверь в свою комнату, оставляя меня и Лухана снаружи. Старший посмотрел на меня и пожал плечами, а затем выдохнул, сдерживая гнев. - Я сейчас вернусь, - сказал он мне, успокоившись, - можешь заварить нам с Минсоком ромашковый чай? Я приду в теплицу через пять минут. Мы едва видели Ифаня в течение следующей недели. Я всё еще видел его лежащим на балконе каждый раз, когда проходил под его окнами, но потом он вернулся в свою комнату, закрыв за собой дверь на балкон, и все следы его существования в особняке исчезли. В это воскресенье Тао не пришел к главным воротам. А Ифань не выходил из комнаты. Но в воскресную ночь состояние Ифаня ухудшилось. - Отправляйся в деревню Тао. Найди его и приведи сюда, - приказал Чондэ, отводя меня в сторону. Горничные заходили и выходили из комнаты Ифаня, пока я непонимающе смотрел на него. - Он не хочет видеть Тао, - сказал я. - Ну, он передумал. И он показал мне смятый лист из блокнота Тао, от чего у меня сперло дыхание. - Иди, ну же. Я побежал в деревню так быстро, словно сама Смерть наступала мне на пятки, и нашел Тао, как я и ожидал, перед табачной палаткой за холмом. Он курил у входа, мрачно смотря на плакат с ближайшими выборами, и когда он увидел меня и моё выражение лица, тут же бросил сигарету. Мы вернулись в «Цветущие Ромашки», и это впервые, я думаю, когда Тао вошел за пределы ворот. Наверху я и Чондэ позволили ему войти в комнату Ифаня, а затем закрыли за ним дверь, оставляя их наедине. Сехун и Лухан в эту ночь сидели в столовой с чашками кофе. Чунмен стоял перед окном гостиной, держа ладонь у своих плотно сжатых губ. Что касается Чонина, тот вышел в сад и не показывался в течение всего вечера. Этой ночью гитара Чанеля молчала. Плакали цикады. Они плакали сильнее, чем когда-либо. Их стенания звучали мрачной колыбелью, и мне казалось, что я мог слышать голос Ифаня прямо рядом с моим ухом. Я мог видеть его на балконе, его волосы легко развевались на ветру, а взгляд был задумчив и направлен куда-то вдаль. Тао вышел из его спальни около четырех утра, сжимая в руках небольшой фиолетовый цветок с яркими лепестками. Когда мы стояли в саду, лишь я и он, я тут же узнал сорванные цветы душистого горошка. - У него было их много рядом с кроватью, - объяснил Тао со стеклянными глазами, - и он решил подарить мне один. Я смотрел на фиолетовый цветок и чувствовал, как сжимается сердце. Он был прекрасен, без сомнения. Его деликатность подходила Ифаню. - Душистый горошек, - написал мне Тао в темноте, - означает кое-что на языке цветов. В нем скрыто сообщение. Я посмотрел на него и тихо задрожал, когда встретился с его взглядом. - И что он означает? Он что-то написал в своем блокноте, а потом показал мне. - «Спасибо за прекрасное время». Спустя несколько мгновений я проводил его и тихо закрыл за ним ворота; мой разум был затуманен, а мысли давили. Когда я вернулся на крыльцо дома, там, у подножья лестницы, меня ждал Чонин, его подбородок был опущен, а белые волосы закрывали часть лица. Я остановился в нескольких футах от места, где он ждал, как он, шатаясь, пошел мне навстречу в своей призрачно-развевающейся белой рубашке. Дойдя до меня, он положил голову мне на плечо и выдохнул. Я услышал звук икоты. Вздох. И тогда я понял, что он плакал. Я обнял его, сначала легко, а потом сильно-сильно. Я не хотел, чтобы он видел мое лицо, и крепче прижал к своему плечу. Я не хотел, чтобы он поднимал взгляд и видел мои глаза, из которых тоже полились слёзы. Вот так просто должна была закончиться история душистого горошка: с честностью и уходом. В конце концов, это цветок хрупких встреч и прощаний. И я поймал себя на мысли, что, вероятно, это был выбор Ифаня, как его выбор отказаться от жизни. Но осознание того, что он так охотно это сделал, всё равно не помешало моему сердцу разбиться. После той ночи Тао, как выяснилось, больше никогда не возвращался в «Цветущие Ромашки».