And the Rose said to Me

Деревенский рыбак умер спустя два года после того, как я познакомился с ним. Его смерть оставила пустоту в моей душе, потому что я привык навещать его каждый понедельник. Если для меня эта двухлетняя привычка превратилась в горе, я мог только представить, как это разбивало сердце тем, кто был привязан к чему-то всю свою жизнь. Привычки живут с нами на протяжении многих лет. Они сильны, нелепы для посторонних, и привычно сдержанны, но только для того, чтобы систематически уничтожать нас, когда что-нибудь случается. До сих пор я говорил о бесчисленном количестве привычек, которыми мы жили в «Цветущих Ромашках», потому что они облегчали наше сожительство друг с другом. Большинство из них использовалось для того, чтобы прикрыть ложь. Маленькую ложь, как нарциссизм Чанеля, либо большую, как, например, прошлое Лухана и Минсока. Но, ни одна из них, какой бы неясной она не была, как бы волнующе и остро она ни была связана с сущностью этого дома, не была скрыта так, как цветами ложного апельсина. Если вы хоть раз были в цветочном саду то, возможно, встречались с этим раньше. Вас приветствуют ряды и ряды цветов, великолепных, ярких, роскошных, но, среди величественных роз и элегантных тюльпанов, на вас мирно смотрит крошечный, кроткий цветок на хилом и хрупком кустике. Этот цветок и есть ложный апельсин… Он выглядит хлипким, его тень чиста, он хрупок и чувствителен к сильному ветру, и вы невольно начинаете рассматривать его как цветок, нуждающийся в защите. Но это заблуждение. Сердце ложного апельсина, темное и мрачное, скрывается за завесой обманчивого цитрусового запаха. Почему он должен называться ложным апельсином, когда он бел и незапятнан, как снег? Он смотрит вам прямо в лицо. Но вы не видите этого, потому что его лепестки обманчиво тонки и нежны, они укутаны плотным слоем аромата, и вы забываете рассмотреть то, что действительно важно. Ложь, ясная, как день, скрыта монотонным гудением миролюбивости. Идеальный обман. Наш цветок ложного апельсина был именно таким, кротким, скрытным и напуганным, прикрывающимся завесой лжи. Каждый день в полночь он окружал себя кондитерскими изделиями, с которыми расправлялся спустя несколько часов. Всё это было для того, чтобы заполнить ужасную пустоту внутри него. Этот ритуал начинался в полночь, когда горничные вытаскивали из погреба все пирожные и несли их в столовую, а заканчивался приблизительно в два-три часа ночи, после того, как Чунмена выворачивало всеми съеденными тортами обратно в раковину, и он возвращался в свою спальню, изможденный и опустошенный. Всё это было фарсом. И всё же, ни один не говорил об этом, почему так? Потому что это стало привычкой. Зачем говорить о том, что уже стало ежедневной рутиной? - Если я не поем, я не смогу уснуть, - всегда бормотал Чунмен. – Это обжорство. Это грех. Это было ложью. Чунмен, которого я знал, носил маску. Я понял это в тот день, когда он решил меня уволить.

~*~

Почему? Я хвалил себя за то, что был рациональным человеком. Это одно из редких качеств на холсте моих ошибок, которое определяло мою личность. Я спокойный и рациональный, и есть много случаев, в которых я мог осудить Чунмена за его слабости и недостатки, но не потому, что я уважал его как человека и моего работодателя. Это задевало меня изнутри. Я погрузился слишком глубоко, чтобы так просто вынырнуть из этих вод; выгонять меня из дома было подобно тому, словно бросить меня в огонь. Так что я просто сел и спросил: - Почему? – и он молчал, сидя передо мной за длинным прямоугольным обеденным столом. Это было похоже на то, что он прятался от меня, сев так далеко. – Что я сделал не так? - Ничего особенного, - ответил Чунмен, глубоко вздохнув. – Сейчас в доме слишком много прислуги. Прости, Кенсу. Мы должны кого-нибудь уволить. - Но почему я? - Иногда нужно двигаться дальше. Казалось, ему было боязно разговаривать со мной; страх и негодование в связи с необходимостью уйти стали для меня слишком сильными, чтобы здраво думать. Он не мог прогнать меня, когда «Цветущие Ромашки» стали моим единственным спасительным якорем. Внезапно я почувствовал ту боль, через которую вероятно прошла Эммелин из-за меня, когда её выгнали отсюда. Как иронично, что сейчас мы с ней в одной лодке. - Ты не можешь так поступить. Пожалуйста, Чунмен, умоляю тебя. - Прости. - Ты знаешь всю мою подноготную. Эта работа – всё, что у меня осталось. - Да, - без всяких эмоций ответил он, - я знаю. - Я думал, что тиран здесь Лухан, - пренебрежительно сказал я. – Чунмен, почему ты поступаешь так… - Это для всех было трудным решением. Ты был отличным лакеем, но остальные братья согласились со мной. Назад пути нет. - Остальные сказали «да»? – я начинал ненавидеть его тон, ненавидеть его ужасное отношение, ненавидеть то, что он говорил в прошедшем времени, когда я еще никуда не ушел. – Но почему? Я всегда справлялся на отлично. Я лишь… - Мы боимся, что возможно ты слишком…привязался, Кенсу. Я замер, чувствуя ком в горле. - Слишком привязался? – прохрипел я. – Кто это сказал? Чунмен долго колебался. - Чонин. Это было слишком. Я взорвался, этим самым напугав его. - Ложь! Он дрожал, съежившись. Я в гневе хлопнул кулаком по столешнице из красного дерева. - Это была ложь. Ложь, Чунмен. Чонин бы никогда не сказал так. Он бы никогда… - Чонин бы никогда? – внезапно шепотом повторил Чунмен. – Я вижу… Ты думаешь, что знаешь его лучше меня. - Наверное, нет, - я пытался поймать удачу, - но Чонин, которого я знаю, никогда бы не попросил о моем увольнении. По крайней мере, я уверен в этом. Чунмен казался возмущенным. - Чонин, которого ты знаешь? - Это правда. Я не знаю, зачем ты говоришь всё это, но, Чунмен, это ложь… - Хватит, а то слишком далеко зайдешь, - он резко встал, в гневе отталкивая стул. – Хватит, прямо сейчас. - Почему? – я бросил вызов, но страх кольнул прямо в сердце, заставляя меня вспотеть и напрячься. – Я лишь говорю, что… - Ты осмелился назвать меня лжецом. Хуже того, ты посмел обвинить меня в том, что работник дома знает всех братьев лучше меня. Я? Не знаю своих собственных братьев? - Я этого не говорил… - Но именно это ты и имел в виду. Я слышал, не делай из меня дурака. Он действительно мог быть таким незрелым? Я толкнул свой стул, чувствуя, как накатывает злость. Человек, стоящий передо мной, был совсем далек от Чунмена, которого я привык видеть. - Это не о тебе, - сказал я. - Я знаю их лучше, чем кто-либо другой, - яростно выпалил он. – Не смей даже думать иначе! Я знаю их, как алфавит, знаю их нужды, предпочтения, страхи, секреты… Всё. Потому что я люблю их больше, чем ты или кто-либо еще. - Я просто… - Ты должен покинуть «Цветущие Ромашки». - Но я… - Ты должен покинуть «Цветущие Ромашки», в этом доме могут быть только семь братьев! – крикнул он. - Что…? Его взгляд бегал; казалось, он посчитал, что сказал много лишнего. Но я до сих пор не понимал, что значили его вспышки гнева, какова была природа его темной тайны. Я мог только видеть, как его начали преследовать воспоминания, призраки прошлого, которые внезапно хватали его и вонзали свои ножи в его внутренности, в результате чего он зажал рот своей вспотевшей ладонью. Затем он начал давиться и резко наклонился под стол, с ужасными, болезненными стонами выблевывая еду на персидский ковер. Я отшатнулся; голова кружилась, а ноги стали ватными. Двери столовой открылись, и вошел Чанель, а следом за ним Лухан и Чондэ. - Что за крики? – спросил Чанель. – Чунмен, ты в порядке? - Что здесь произошло? – Лухан посмотрел на меня, а я беспомощно покачал головой. - Я не… Я правда не знаю. - Чунмен, почему ты плачешь? Я посмотрел туда, где стоял Чунмен, и увидел, что, действительно, по его щекам катились крупные слёзы, уродуя его лицо, рот которого всё еще был грязным. Его вид приводил меня в ужас. Я был в полном недоумении. - Я не понимаю… - скептично пробормотал я, затем посмотрел на Лухана и Чанеля и снова оглянулся на Чунмена. – Хватит…Хватит плакать… Но он застонал еще громче. - Скажите ему остановиться … Почему он плачет? Слёзы превратились в рыдания, в мучительный вой, который мог бы разбудить даже мертвых. Я запаниковал. Чондэ и Лухан просто смотрели на меня, не говоря мне ни слова и не пытаясь утешить Чунмена. Только Чанель успокаивающе гладил его по шее, заставляя его замолчать, как тот снова начал выть: - Я никогда не просил о чем-то подобном…! Я ничего не хотел… почему? Почему в конечном итоге… - Успокойся, - утешал Чанель. – Успокойся, Чунмен. Всё уже прошло. - Я не хотел этого делать, - вопил Чунмен, в отчаянии хватаясь за скатерть, - Я должен был выбрать, ведь так? Я просто не знал, что еще… - Тшшш. - Я не знал… Я никогда не хотел делать этого… - Что ты не хотел делать? – спросил я, всё еще напуганный. Но его снова затрясло в приступе тошноты. Его лицо выражало мучения и пытку. Наблюдая за ним, я почувствовал, как жалость, ужас и отвращение внутри меня слились воедино. Он был фальшивкой. Действительно ли я провел шесть лет своей жизни под его прямым руководством? - Чанель, - спросил я, тяжело дыша, - что он сделал? - Не твоё дело. Я посмотрел на Лухана, но его взгляд был направлен в сторону окна. С жалким скулежом Чунмен спрятал лицо в коленях сидящего на корточках Чанеля. - Брат… Прости. Я должен был выбрать тебя вместо себя. Мне очень-очень жаль. - С кем ты разговариваешь? Чунмен лишь сильнее начал плакать, оставляя меня в тревожном замешательстве. В гостиную вошел Сехун, а следом за ним Чонин, который остановился в дверном проеме и без эмоций посмотрел на меня. Тщательно изучив его взгляд, я с удивлением понял, что под «братом» Чунмен имел в виду не Чанеля. И так же не Чонина. Ни одного из тех, кто собрался в этой гостиной. Даже не Минсока или Ифаня. Он говорил о своем настоящем брате. Его кровном брате, настоящей семье. Я покрылся мурашками от внезапного холодка и посмотрел на Чонина в ожидании ответа, но он лишь бросил на меня насмешливый взгляд. В его зрачках я увидел то, чего не мог понять до сих пор. Я увидел безымянную могилу на холме, человека, которого, казалось, все забыли, который умер страшной смертью. И как только я посмотрел на меланхоличный взгляд Чонина и на лежащую ничком фигуру Чунмена, то, наконец, с ужасом понял, что за человек был погребен в той безымянной могиле. Это была она, жестокая правда цветка ложного апельсина. Чунмен, которого я знал, был убийцей.

~*~

- Никто никогда не рассказывал тебе об истории «Цветущих Ромашек», - сказал мне Чонин в библиотеке, - это была ошибка. - Ты действительно сказал ему, что хочешь, чтобы я уволился? - спросил я, и он без всяких эмоций посмотрел на меня. - Нет, - ответил он. - Так он солгал мне. - Конечно. Словно камень с души свалился. Но, казалось, этот вопрос показался Чонину неважным, и он продолжил говорить, не глядя на меня. - Дом был построен в 1898 году, - сказал он, ставя книгу на полку, - женщину, которая здесь жила, звали графиня Оливия Милосердная; женщина, которая тридцать лет жила одна после смерти мужа, прежде чем наведаться в этот поселок. Она купила «Цветущие Ромашки» в качестве убежища для тех, кто потерялся или был одиноким, позволяя людям из деревни приходить в этот дом и устраивать встречи. Его слова были для меня пустым звуком, но я продолжал слушать. Чонин прислонился головой к окну и посмотрел на меня: - У нее были братья, которые могли унаследовать дом, но её отношения с ними были такими плохими, что они не могли оставаться здесь, даже если бы хотели… Она ненавидела их. Они всего лишь хотели себе дом. После её смерти, её огромное состояние было растрачено исключительно ради первоначальной цели дома, и в течение многих лет он оставался открытым для людей, которые могли посетить его, если захотят. Он кивнул в сторону двери и понизил голос. - Ты знаешь Чондэ. Еще его отец происходил от одного из садовников, которые еще в самые первые дни были назначены для того, чтобы следить за «Цветущими Ромашками». Его семья понимает это место лучше, чем кто-либо другой, но они никогда ничего не говорят. Они просто наблюдают. Все. Наблюдают, наблюдают, наблюдают… и никогда не говорят. Я замер на месте; ноги отказывались двигаться. - Если целью этого дома был приют для одиноких людей, то почему встречи прекратились? - Потому что спустя годы больше никто не приходил, - пробормотал Чонин. – Встречи стали ненужными. Так традиция прекратила своё существование. Когда я был маленьким, здесь еще проводились некоторые фестивали и встречи. А теперь тут только мы. - Вы были одними из тех, кто когда-то приезжал сюда? – спросил я. - Лухан, Минсок, я… и многие другие, - Чонин улыбнулся, - кажется, это было так давно. Я сделал глубокий вздох, глядя на сад и деревья за окном, сбросившие листья, что означало конец лета. Веревка качелей была сорвана, чего я ранее не заметил, и деревянная дощечка одиноко лежала в траве. Голова шла кругом. Искаженное лицо Чунмена всё еще преследовало меня. - Там в столовой, Чунмен сказал… - я колебался, - он упомянул брата. Настоящего брата, не так ли? Его кровного брата. Чонин улыбнулся. - Разве не мы его настоящие братья? - Ради Бога, ты знаешь, что я имею в виду. - Продолжай. - Этот брат, один из тех, кто похоронен на холме, верно? Тот, которого ты оплакиваешь… тот, которого убили. Он ждал. - Чонин. - Да, ты прав. Они тоже были здесь; Чунмену тогда было около пятнадцати, когда он понял, что должен сделать выбор. - Выбор? - Выбор между братом и самим собой, - он мягко вздохнул и подошел к окну. – Это была цена, которую ему пришлось заплатить за то, чтобы делать всё, что он хотел… Так однажды два брата поднялись вместе на холм. Вернулся лишь Чунмен. Вся его рубашка была в крови. Я мог представить себе это. Изможденный Чунмен идет в горы, вместе со своим братом пробираясь сквозь густую траву, прежде чем притвориться, что увидел на земле жука. Пока его брат добродушно искал насекомое, Чунмен обеими руками схватил камень и медленно начал подходить к нему. Когда его брат обернулся, он поднял камень над головой и размозжил им череп своего брата. - Он сказал, что его брат упал и напоролся лицом на очень острый камень. И действительно, когда тело его брата было найдено, то на его лбу была очень большая рана, всё лицо в крови, словно его много раз били камнем, пока не разбили череп. - Ох… Боже, - я вздрогнул. Чунмен рыдал, придавив своим весом тело брата. По лицу текли слёзы, когда он снова и снова ударял камнем, слыша под собой треск костей и видя, как из открытой раны сочится кровь. Он смотрел на брата глазами, полными ужаса. Это было страшно. Чунмен отбросил камень и коротко вдохнул, чувствуя подступающую тошноту. Голова закружилась, он отшатнулся и схватился за живот, прежде чем его вырвало на траву сегодняшним обедом. Он никогда не сможет забыть это чувство. Он никогда больше не сможет чувствовать себя заполненным. - Если это был лишь несчастный случай, как его брат упал? – продолжал говорить Чонин. – И как эта случайность могла стать причиной такой ужасной раны… - Хватит, - выпалил я, прикрывая рот, - прекрати, пожалуйста. - Я говорил тебе, что это была страшная смерть. Я пытался найти в его взгляде намек на ложь, но встретился только с откровенным взглядом, который заставил меня благоговеть и ужасаться одновременно. Вскоре Чонин провел пальцем по краю нижней полки, а затем, подняв руку, погладил мой подбородок. - Ты понял, почему он каждую ночь заполняет себя едой, словно свинья, и не может уснуть? Я кивнул, ощущая легкую тошноту. - Из-за чувства вины. - Да, ненасытной вины. - А… - начал я, - Исин знает…? - Исин многое знает. Он хочет помочь, но не может. Он искренне хочет достучаться до всех нас… Он просто очень добрый. Он хочет понять, он жаждет понимания… И вот почему Исин привязался к этому месту сильнее, чем Тао. Даже сильнее, чем Бэкхен, даже… Возможно, сильнее, чем ты. Я непонимающе моргнул, и Чонин взлохматил мои волосы. - Не волнуйся, вскоре ты будешь видеть его намного чаще. - Кого, Исина? - Угу, - кивнул он. Я схватил его за руку, когда он собирался уйти из библиотеки, нерешительно потянув его на себя. На моих губах горел вопрос с тех самых пор, как мы сблизились с Чонином, с тех самых пор, когда я узнал людей в этом доме. Я собрался с силами и спросил: - Чонин, почему ты никогда не уходил? Он долго думал над моим вопросом, а потом вздохнул и пожал плечами, словно не знал ответа. Может быть, он забыл его, как и люди по соседству, о которых говорил Чондэ. Может, хотел спрятать его ото всех. Как Лухан, который забыл, почему так сильно любит Минсока. Как Чунмен, который забыл, почему каждую ночь ему нужно есть все эти пирожные. Возможно, Чунмен, как Чонин, стер из своей памяти все воспоминания о том, почему он решил жить в «Цветущих Ромашках». Он позабыл, что причина, по которой он желал защитить своих шестерых братьев, была в том, что когда-то много лет назад он отнял жизнь у своего собственного брата. Такие люди, как Чунмен, проживают жизнь, пожираемую виной и собственным несчастьем, и они никогда не пытались найти источник своих страданий. Они просто живут, как рабы своей зависимости, и этот дом поглотил все их как хорошие, так и плохие воспоминания. Они потерялись в забвении, найдя одинаковое для всех оправдание. «Это привычка». Так почему же люди оставались? Почему они, неспособные разобраться в собственном несчастье, решили собраться в «Цветущих Ромашках»? Чонин схватил меня за руку и угрожающе сжал. - Не пакуй вещи, - с жутким выражением лица сказал он. – Не слушай то, что должен будет сказать Чунмен. Он успокоился, ты не будешь уволен. - Но если он… - Нет. Тебе не придется уходить. Обещаю. В этот день он выглядел особенно истощенным, его черты лица осунулись и потускнели. Я должен был предвидеть, что произойдет. В ту ночь, впервые за много лет, Минсок так сильно капризничал. Он сказал, что кто-то украл драгоценные мандарины с дерева, на котором он их вырастил. Неоднократные попытки Лухана успокоить его не привели к успеху, и, в конце концов, Лухан послал одну из служанок в город, чтобы она скупила все мандарины, которые найдет. А затем он попросил Минсока переночевать в особняке. - Там есть для тебя комната, - сказал он, - она всегда была, на первом этаже. Переночуешь сегодня? Я обещаю, что спать там будет гораздо удобнее и свежее, чем в теплице. В комнате, которая, на самом деле, была гостиной, стояла кровать для слуг, застеленная яркими сатиновыми простынями и пушистым одеялом. Ближе к одиннадцати я перенес с дивана самые удобные подушки, чтобы превратить спальное место в уютное гнездышко. Было уже поздно, и я начал задумываться, смогу ли я убрать за Чунменом посуду в связи с сегодняшним инцидентом, но вскоре Лухан усадил Минсока на кресло и отправил меня в свою комнату. - Вздремни, - сказал он,- но будь готов проснуться, если Минсоку что-нибудь понадобится, и он позвонит в колокольчик. - Хорошо. - Что за колокольчик? – прошептал Минсок, даже не глядя на нас. - Вот этот, - сказал Лухан и протянул ему золотой колокольчик размером с ладонь, - можешь взять его себе. Это маленький подарок. Если тебе что-нибудь понадобится, просто возьми его и громко позвени. - Я буду рядом. На одном этаже, - заверил я. - Хорошо. Кёнсу здесь, - Лухан кивнул. – Запомни, громко-громко позвени им. - Громко-громко позвенеть. - Хорошо. Затем он небрежно помахал мне. - Можешь идти, спать. Я буду в порядке. - Позвони, если понадобится помощь. - Спасибо, - Лухан неуверенно улыбнулся, а затем сжал губы. – Ты видел Чонина сегодня вечером? - Нет, - ответил я. – Я думаю, он у себя комнате. - Хмм, - он скривился. – Я так и думал. Мне кажется, что это он украл у Минсока мандарины. Он способен на подобное ребячество. - Я не знаю. Может быть. Я действительно ничего не знаю. Я вернулся к себе в комнату, переоделся и скользнул в постель, даже не умывшись. Я не мог заснуть, мои нервы, готовые лопнуть, были натянуты до предела. Рядом со мной уже тихо похрапывал Бэкхен. Я выключил свет и закрыл глаза, надеясь, что вскоре Минсок позвенит в колокольчик и вытащит меня из этой постели, где мои мысли были более ужасающими, чем любой кошмар. Он позвенел. Спустя три или четыре часа, когда измождение взяло вверх, я провалился в состояние на грани реальности и сновидений, но тут же сел в кровати, как только услышал леденящий звон золотого колокольчика сквозь стены моей комнаты. - Это Минсок? – я услышал голос Бэкхёна и, отбросив одеяло в сторону, выбежал в коридор. В гостиной были слышны крики и звуки борьбы, которые потом сменились на звук громких вздохов. Когда я открыл дверь, то услышал быстрые шаги Лухана вниз по лестнице. В гостиной на ковре, словно кукла, лежал Минсок, придавленный весом Чонина. Младший сидел на его бедрах, держа в руках длинную и толстую веревку. Это была веревка со сломанных качелей. Она была обернута вокруг шеи Минсока, а Чонин тянул за её концы. Он пытался убить Минсока веревкой от качелей.