Уродливый принц

Пока планируется отступление от любовной линии. Хочу достоверно описать чувства Леголаса и Трандуила. Уважаемые читатели, я впервые пишу от лица мужчины, и мне хотелось бы узнать: видно, что это именно мужчина? Заранее благодарю за ваше мнение!

Леголас

Сказать, что я расстроен — ничего не сказать! Я зол и отчаянно боюсь. Столько лет прятаться от родного отца, чтобы потом так глупо попасться? Как говорится, нарочно не придумаешь. Я трус. Я ничтожество. Я урод. Эти слова я повторял про себя, как мантру, пока меня, Гимли и Олимпию вели ко дворцу. Я трус. Я ничтожество. Я урод. Впереди показались первые караульные. Я трус. Я ничтожество. Я урод. Мне хочется упереться ногами в землю, пускай тащат меня — не пойду. Я перебарываю в себе этот порыв и первым делаю шаг на мостик. Помню, когда я был еще ребенком, то отчаянно боялся оступиться и свалиться вниз. Детские воспоминания смешат меня, и я начинаю улыбаться. Хорошо, что на лицо надвинут плотный капюшон, иначе бы те эльфы, которых снарядили отвести нас во дворец, подумали бы, что я спятил. А мне и правда недалеко до такого состояния. Мне хочется закричать. Зачем я вообще согласился провожать Олимпию? Зачем? Вначале я чувствовал лишь гнев, мне хотелось накричать на испуганную Олимпию, даже ударить ее… Во что я превратился? Неужели у меня хватило бы глупости ударить своего друга и любимую? Любимую… Те чувства, которые я испытываю к Олимпии, я не испытывал еще ни к кому. Тауриэль была, скорее привязанностью, очень близкой подругой, но я не любил ее. Спутал любовь с влюбленностью. — Эй, — услышал я чей-то голос и обернулся. Олимпия, которую вели позади меня, улыбнулась. — Прости меня, пожалуйста, друг, прости… — Вначале я недоумевал, почему она не назвала меня по имени, но потом понял. Олимпия не знала, захочу я открыться отцу или нет. А знаю ли я сам? Нет. Он, конечно, не узнает меня. Вопрос лишь в том: захочу ли я, чтобы меня узнали. Мост закончился. Я даже не заметил, как мы подошли к воротам дворца. О Валар, он совсем не поменялся! Наметанный взгляд сразу заметил разбитое окно и прогнившие доски. Неужели отец не сподобился их починить? Я удивленно пожал плечами. Средиземье очистилось от зла еще семь лет назад, а в Лихолесье ничего не поменялось: те же орки, те же пауки, те же эльфы. Время будто застыло. Я даже не знал плюс это или же минус. Я не мог связно мыслить. Мое состояние напоминало сильное опьянение: вроде и соображаешь, где ты и что с тобой происходит, а вроде и нет. — Поторапливайся, мастер гном! — закричал командир отряда на Гимли. Этот эльф еще совсем молод, и я не помню его. Наверное, он недавно получил это звание. Капитанов и командиров я могу перечислить по памяти, а вот простых солдат запомнить просто нереально. Даже эльфам с их отменной памятью. — Я, в отличие от вас, не привык ходить по канату, мастер эльф! — в тон ему ответил Гимли, сжимая руки в кулаки. Будь у него любимая секира — и бравый эльф уже валялся бы с дырой в черепе. — Успокойся! — остановила его Олимпия. Ее глаза гневно сверкали. — Не усугубляй наше положение, — громко прошипела она. — Оно и без того плачевное! — Эллет говорит правду, — вмешался рядовой. — Вы самовольно воспользовались тропой. — А что, она чья-то? — спросила Олимпия, удивленно выпучив глаза. Я, признаться, тоже опешил. Какого, спрашивается? После Битвы Пяти Воинств проход через Лихолесье был открыт. Во время Войны Кольца здесь ходило мало путников, но тропу никогда не закрывали. Что же нашло на отца? Почему он усилил меры безопасности? — Да, тропа принадлежит Его Величеству Трандуилу. — И, предупреждая следующий вопрос, он добавил: — Он лично разберется с вами. — Его Величеству Трандуилу больше делать нечего? — воскликнул Гимли. — Что он самостоятельно разбирается с тремя мимо проходившими путниками. Усердный он у вас правитель, однако. Эльф вспыхнул, но не ответил. У меня едва не сорвалось с языка: почему же они практически всем отрядом покинули форт? Можно подумать, это был единственный паук. Они обрекли своих товарищей на верную смерть. Я тяжело вздохнул, но продолжил путь. Кто же теперь занимается всем тем, чем занимался я? Верно, Тауриэль. Однако она одна бы не справилась. Ей должны были выделить помощника. Тронный зал приближался. Мое сердце билось все быстрее и быстрее. Страх постепенно сменялся волнением: узнает ли? В том, что мне попросят снять капюшон, я не сомневался. И правда, одни из нас сопровождающих эльфов сказал: — Снимай капюшон! — С минуту поколебавшись, я откинул грубую ткань назад. Я откровенно наслаждался реакцией горе-вояк. А что они ожидали увидеть? Несметного красавца? Нет уж, получите, как говорится, что есть. — Ты кто такой? — спросил меня командир. — Эльф, — ответил я, постаравшись вложить в голос как можно больше яда. Я вспомнил этого эльфа. Когда я сбежал, он едва-едва дослужился до командира самого немногочисленного отряда. — И что же с тобой случилось, эльф? — Думаю, я сообщу это Вашему королю, если он, конечно, пожелает услышать. — Уши эльфа вспыхнули — как же часто он краснеет, — и он поспешил отвернуться. Двери отворились, и мы вошли в зал. Командир недовольно оглянулся на меня и поспешил вперед: докладывать. Вернулся он через несколько минут, недовольный и явно раздосадованный. А что он думал: король будет рад отвлечься от дел, чтобы поговорить с «нарушителями» спокойствия? Мы ведь никого не убили и не ограбили, просто прошли не там. Однако охрана, стоящая перед дверью, толкнула створки, и нас буквально втолкнули в огромный зал. Командир лично подвел нашу группку к трону и замер чуть позади. Отец — могу ли я теперь его так называть? — словно постарел, хотя эльфам старение неведомо. Он обрезал волосы, и теперь они едва-едва касались его лопаток. У эльфов волосы обрезают обычно в память о ком-то. Пальцы были унизаны перстнями, а сам он вальяжно расположился на троне. Окинув нашу компанию беглым взглядом, он скривился. Явно подумал, что мы недостойны августейшего внимания. Тяжело вздохнул, он спросил: — Кто вы, и что вы делали на той тропе? — Я, Ваше Величество, — Гимли буквально кипел от злости, — выполнял поручение государя Даина. И я, извините, не виноват в том, что не знал, по какой тропе ходить можно, а по какой нет! Гномы — дружественный эльфам народ. — Как тебя зовут? — лениво спросил Трандуил, разглядывая свои дорогие кольца. Всегда раздражала эта его привычка. — Вы не помните меня?! — воскликнул Гимли. — Я Гимли, сын Глоина, которого ваши люди держали в ваших темницах! — А! — Трандуил, казалось, заинтересовался гномом, подняв голову. — Я помню тебя. Ты тот гном, который все время таскался за моим сыном? От такого ответа опешил уже не только Гимли, но и я. Гимли мой настоящий друг. Как он может… — Он не таскался за мной, а просто был моим другом! — Я в ужасе прикрыл рот рукой. Что же я наделал. Трандуил поднял голову и с недоверием посмотрел на меня. В его глазах было удивление, неверие и… надежда? — Уведите гнома и девушку, — бросил он охране, которая и сама уже была заинтригована больше некуда. Завтра по дворцу поползут слухи… Я замер перед троном, нервно хрустнул пальцами. Отец через несколько мгновений уже стоял рядом со мной, внимательно разглядывая лицо. Взял в руки мой подбородок и повернул голову в сторону. Я покорно позволил это сделать — мне все равно, пусть делает, что хочет. — Так это правда. Или ты лжешь? И если да, то зачем? — Его голос был равнодушен. Слишком равнодушен. Я ожидал не такой встречи. Да отец никогда не славился остротой чувств и теплым отношением, но не настолько… Неужели ему действительно все равно. Шея уже немного затекла, и я мягко попробовал высвободиться из его цепкой хватки. Но не тут-то было. Прошипев: «Не двигайся!», отец еще сильнее повернул голову (я почувствовал, как хрустнули позвонки) и оттянул ухо. Я ахнул, недоумевая, зачем он это делает. А затем понял: он ищет старый шрам, полученный мною в одной из приграничных стычек. Вряд ли он найдет его — сейчас на мне нет и клочка кожи, не обезображенного отметинами. Внезапно отец отпустил меня. Я аккуратно повернул голову, мышцы отозвались жгучей болью. — Я не лгу… Отец молчал. Прошло одна, две, три, пять минут, а он не проронил ни слова. Казалось, он подбирает слова. — Стража! Уведите его! — развернулся и медленно зашагал обратно к трону. У меня не было слов.

***

Леголас

Я не знал, что думать. Покорно позволил увести себя, даже не оглянулся, хотя очень хотелось. Я не мог этого сделать. Как, как он мог не узнать меня? Внешне я и правда очень изменился, но неужели он не узнал меня по манере говорить, мимике, жестам? Да тот же шрам за ухом много о чем говорил, но отец не узнал. Не захотел узнать. Правду говорят, что кровные узы — самые сильные в мире. Даже сейчас, оскорбленный и оплеванный недоверием отца, я отчаянно хотел заглянуть ему в глаза, поймать робкую улыбку и крепко сжать столь родную фигуру. Но нет. Вместо этого я вынужден был в сопровождении стражи иди незнамо куда. «Увести» — очень расплывчатый приказ. Куда увести: в тюрьму, выгнать из дворца вообще или просто отвести комнаты? Я не знал. И, по правде говоря, не хотел знать. Мне все равно. Мне все равно. Мне все равно, барлог тебя дери! Эмоции кипели, бурлили, били через край. Однако, как я могу судить, я не выдал себя ничем — все-таки в искусстве держать себя я многому научился у отца. Он никогда не позволял себе чересчур громкого слова, лишнего проявления чувств или слов. Слово умело выточенная ледяная статую, он и в душе заледенел, отрешился от мира, иногда выныривая из государственных дел. — Прошу, — сказал стражник, открывая дверь. Увлеченный своими мыслями, я и не заметил, как мы дошли до северной части замка, где располагались небольшие комнатки — покои для не особо важных гостей. Я переступил порог, и дверь за мною захлопнулась. Огляделся: кровать, небольшой письменный стол, кресло; чуть дальше виднелась дверь в купальню. На постели ровной стопкой лежала одежда и полотенце. Странное гостеприимство: отец никогда особо не жаловал чужаков и уже тем более не стал бы отводить им отдельные покои и наделять одеждой. Может, он все же верит, что я — именно Леголас, его сын, а не какой-то там самозванец. Это обнадеживало. Я глубоко вздохнул и подошел к кровати. Легко коснулся мягкого покрывала, провел рукой по стопке одежды. Ладно, нечего хандрить. Жизнь не стоит на месте, жизнь продолжается. Прожил же я без его заботы без малого семь лет — и несколько дней, пока он не решил, что предпринять, проживу. Я взял в руки одежду — простую тунику, рубашку и штаны из мягкой шерсти — и отправился в купальню. В ней не было окон, воздух был сырым и словно зацвел. Посреди комнаты стояла небольшая посудина, в которую была налита вода, уже давно остывшая. Ничего, по сравнению с тем, что было у меня в том городе, это просто непозволительная роскошь. Как же приятно было скинуть с себя пропахшую лошадиным потом, грязную и местами порванную одежду, окунуться в прохладную воду и смыть с себя дорожную пыль вместе с усталостью. Я сидел в тишине и наслаждался ею — вдали от шумных улиц, сварливых покупателей и равномерных звуков молота от железа я, казалось, заново оживал, по-другому воспринимал мир. Я — лесной эльф, меня с детства научили любить лес, уважать его и, ни в коме случае, не бояться. И я никогда не боялся леса: я боялся его обитателей. Наверное, сейчас, глядя на меня, никто не поверит, что я был тихим, застенчивым ребенком, который не подпускал к себе других маленьких эльфов и эллет, чем нескончаемо огорчал мать. А затем я подружился с Тауриэль. У эльфов отличная память, но я не помню, когда встретился с этой взбалмошной юной рыжей воительницей. Интересно, где она сейчас? Как сложилась ее судьба? Переживала ли она за меня, искала. Не знаю. И, наверное, не узнаю никогда. Полотенце было мягким и приятно скользило по коже. Одежда пришлась мне в пору — словно по мерке. Даже не знаю, как так получилось. Сапоги пришлось обуть прежние. Я вернулся в комнату. Сел, тупо уставился в стену, не зная, что делать. Нужно было чем-то занять себя. Я привык всегда находиться в движении, не останавливаться ни на минуту, будучи занятым какими-то делами. Я попробовал в уме читать все стихи, которые помнил. Не помогло. Через десять минут мне это надоело, и пришлось бросить. Мои мыли плавно перешли к Олимпии. Как они там с Гимли? Где они вообще? Я ведь не видел их с того времени, как из вывели из залы. Сердце неприятно сжалось. А что если с ними не были столь любезны? Я покачал головой — не стоит об этом думать, не стоит. Однако у меня ничего не получилось. Встав с кровати, я подошел к двери и оперся лбом о деревянную поверхность. Не знаю, но мне казалось, что за дверью обязательно должен стоять хотя бы одни стражник. Пару раз я наудачу постучал, наконец, мне ответили. — Эй! Что надо? — Я хочу узнать, где мои спутники. — Не положено. Приказ короля. — Я глубоко вздохнул и попробовал по-другому: — Пожалуйста… Я не могу томиться в неведении. — И голос как можно жалобнее. — Не положено. Приказ короля, — все тем же тоном ответил стражник. Я не помнил его голоса. Я вообще почти никого не узнавал. Неужели отец так кардинально обновил гарнизон? Это было на него, не любящего сильные перемены, не похоже. Я дернул ручкой, пытаясь приоткрыть дверь. Однако она оказалась заперта. Что и требовалось доказать. Расстроенный, я отошел от двери и рухнул на постель, закрывая глаза. Что же делать? Я не мог ждать, не мог бездействовать. Тихо застонав, я провел рукой по голове, в другой сжал покрывало. Скучно. Я так долго не выдержу. Отец, пожалуйста, реши уже хоть что-нибудь! Словно услышав мои молитвы, кто-то начал открывать дверь. Зашуршал в замке ключ. Я вскочил на ноги и выжидающе уставился на дверь. Ну же! И… сразу сник. В комнату зашла служанка. Я улыбнулся, ибо узнал ее. Сейчас я не припомню ее имени, но тогда сердце мое возрадовалось, словно я встретил какого-то старого знакомого. Служанка с интересом взглянула на меня, поставила поднос и, наверное, хотела что-то спросить. Но не успела. Окрик: «Где ты, Мельда?» заставил эллет вздрогнуть и, густо покраснев, вылететь из комнаты. Издав стон разочарования, я упал на кровать. Прошло всего несколько часов — а я уже готов лезть на стену. Что же станет со мной через несколько дней или, быть может, недель? Перевернувшись на бок, я сгреб руками подушку и уткнулся в нее носом. Только сейчас на тело накатила странная усталость — будто я бежал несколько десятков лиг без остановки. «Сколько же я не спал?» — мелькнула мысль и тут же исчезла, растворившись в дремоте.

***

Проспал я, наверное, не больше четырех часов, но чувствовал себя таким свежим и отдохнувшим. Через небольшое окошко у потолка не сочился свет, комната погрузилась во тьму. Я пару минут полежал с открытыми глазами, выжидая, когда уйдет сонливость, а глаза привыкнут к темноте. Через несколько мгновений дверь отворилась. В комнату ворвался тусклый свет, отбрасываемый факелами, что горели в коридоре. Я невольно поморщился — свет больно резанул по глазам. — На выход! — отрапортовал стражник. — Вас желает видеть Король. — Я вздрогнул и сел на кровати. Краем сознания отметил, что не снял сапоги, и теперь покрывало в серых разводах. — Король? — тупо, скорее машинально переспросил. — Да, — стражник в упор глядел на меня, ожидая, когда же я все-таки поднимусь с кровати и соизволю последовать за ним. — Король желает видеть Вас у себя в кабинете. — Хорошо. — Я поднялся и, стараясь игнорировать тот факт, что у меня дрожали руки, вышел за дверь. За спину сразу же скользнули стражники, тенью сопровождая меня и первого стража. Я помнил его. Это был Галдор — эльф, служивший в моей собственной дружине. Не знаю, узнал он меня или нет. Это было не важно. Я давно научился не зависеть от чужого мнения. Когда живешь в столь жестоком обществе, поневоле учишься равнодушию. — Король не сказал, почему желает видеть меня? — спросил, впрочем, не надеясь на ответ. Однако Галдор взглянул на меня и ровно ответил: — Нет, о причинах Его Величество мне не докладывал. — А затем тише, почти неслышно добавил: — Даже не знаю, почему. Я фыркнул. И правда, донельзя глупый вопрос. Разве станет Лесной король отчитывать перед простым стражником. Вот и я думаю, что нет. Во дворце было тихо. Не ходили эльфы, не было слуг; горели все факелы и свечи, изредка навстречу нам проходи патруль. Верно, сейчас уже ночь. Но почему отец решил увидеть меня? Поглумиться? Расспросить? Убедиться в чем-то еще? Вопросов было море, а ответов не было ни на один из них. И вряд ли будут. — Пришли, — тихо сказал Галдор, когда мы поднялись на самый верхний этаж, где располагались покои королевской семьи и ее приближенных, и остановились перед дверью в приемную отца. Я слегка удивился: уже было поздно, а отец не имел привычки засиживаться в кабинете, предпочитая по вечерам работать в собственной спальне. Он постучал в дверь и, дождавшись сухого: «Войдите», распахнул ее. Вошел сам, за ним — я. В кабинете отца не поменялось ничего. От слова совсем. — Я доставил нашего гостя, Ваше Величество. — «Гостя? Не пленника?» — Можешь быть свободен. Галдор поклонился и вышел, оставляя меня наедине с отцом. Я молчал, не зная, с чего начать разговор. Отец тоже не спешил говорить, сидя в кресле и в упор глядя на меня. Под его пристальным взглядом мне становилось неловко. — Прошу, присаживайся, — наконец сказал отец, указывая рукой на кресло напротив. Я аккуратно присел и подпер подбородок рукой, ожидая вопросов. Однако их не последовало. Отец поднялся на ноги и, отвернувшись к окну, разразился целой речью. — Я долго думал над твоими словами. И пришел к выводу, что тебе нет резона мне врать. Не обольщайся, я все равно не верю тебе полностью. Но, — на несколько мгновений он замолчал, подбирая слова, — скажем так, я готов в какой-то мере поверить, что ты и правда Леголас, мой сын. Я не знал, как реагировать. С одной стороны, мне было радостно, что отец «в какой-то мере» готов мне поверить, а с другой… создавалось ощущения фальши, обмана. Хотелось задать несколько вопросов личного характера. Вместо этого я только молча кивнул — все-таки учитель манер у меня был превосходный! — и поднялся на ноги. — Я рад, Ваше Величество. — Отец кивнул. Я пожал протянутую ладонь, глядя прямо в глаза. — Доброй ночи.

***

На следующий день я наконец-то встретился с Олимпией. Мне было позволено свободно передвигаться по дворцу, и я попросил стражника показать мне ее комнаты. Сказал «комнаты», мысленно надеясь, что не «камера». Оказалось, ей и Гимли выделили две небольшие комнаты в восточном крыле. Поблагодарив стражника, я поспешил, почти побежал в сторону ее комнат. Остановившись у простой двери, я глубоко вздохнул и постучал. Олимпия открыла почти сразу. И, радостно вскрикнув, бросилась мне на шею. Я тоже был очень рад ее видеть, поэтому крепко сжал в объятьях и уткнулся носом в приятно пахнущие волосы. — Я так волновалась, Леголас, — прошептала она, отстранившись. — Представляешь, мне пришлось надеть платье, — Олимпия поморщилась, оглядывая себя. Она была одета в темно-зеленое платье без корсета. И выглядела крайне этим недовольной. Я хмыкнул, вспомнив ее вечные штаны и камзолы. Мы прошли внутрь. Олимпия упала на кровать, а я устроился в кресле, наконец задав давно интересующие меня вопросы: — Как ты, Олимпия? Где Гимли? — Он на переговорах с… хм… Его Величеством. Леголас… Предвидя разговор, я поднял руку и сказал: — Я не сержусь, Олимпия. Серьезно. Ты ни в чем не виновата. Ты не обязана была знать все посты эльфийской стражи. А если позабыл я, то это целиком и полностью моя вина. Она немного помолчала, словно обдумывая, что сказать, а затем смущенно, с заминкой произнесла: — А как… Ну… Как Трандуил отреагировал на твое… хм… заявление? Я поморщился будто от боли. Воспоминания были еще слишком свежи и болезненны. Но с кем, как не с Олимпией, мне ими поделиться? — Он… «в какой-то мере готов поверить» мне. Таковы слова Его Величества. — Но это лучше, чем ничего. — Олимпия грустно улыбнулась. — Мы здесь надолго? — Не знаю, — честно ответил я. — Я сейчас ничего уже не знаю…