Наша норма

Лиза отворила окна в надежде на вечернюю прохладу, но в спальню хлынул душный запах сирени и комариный писк. Сад за окном легонько застилал дымок: под решеткой барбекю, облепленной жиром, алели угли; разбросанные Робертом игрушки в потемках походили на садовых гномов, притаившихся в траве, и между ними расхаживал соседский пес, пробравшийся во двор через дыру в заборе. Он то обнюхивал машинки, то напряженно тянулся носом к решетке, на которой только недавно невысокий мужчина обжаривал говяжьи колбаски, то, припадая на тощий зад, начинал выгрызать из хвоста репейник. – Псина опять забралась, – Лиза прокомментировала увиденное, и Петир Бейлиш, стоя за ее спиной, поморщился, словно ему протянули ложку рыбьего жира: – Погуляет и уйдет, куда же она денется? Он щелкал гильотинкой для сигар, и вяло думал о том, что звук этот может раздражать его супругу, как это всегда бывает, когда кто-то один хрустит суставами пальцев или цокает языком, а недовольны, по обычаю, все окружающие. Но Лиза никак не реагировала на сухие назойливые щелчки, лишь продолжала возмущаться повадками соседской дворняги. Она чуть отодвинулась от распахнутой створки, всматриваясь в свое отражение в темном стекле, протертом изнутри и запыленном снаружи. Петир ухмыльнулся за ее спиной, но, увлеченная своим отражением, жена не заметила его улыбки. Он знал, что отражение это, пропустившее сквозь себя силуэты деревьев и тусклые нимбы фонарей, стирающие морщинки и скрадывающее болезную одутловатость щек, нравится Лизе куда больше, чем отражение в зеркале. Зеркало бросалось правдой, показывая подлинную Лизу, унылую, располневшую, нещадно запустившую себя; пластик стеклопакета супруге льстил, и Бейлиша это забавляло. – Мы поменяли шило на мыло, – в словах его жены звучало опасение, и на этот раз оно не имело никакого отношения к собаке. – Джон не поддерживал твои исследования, и Старк, когда возглавит комитет по медицинской этике, продолжит его политику. А уж если Ройс затребует эксгумации и повторной экспертизы тела… Она обхватила себя руками, и пухлые пальцы ее вцепились в предплечья. Петир наклонился, скользнув губами по шее супруги, острая бородка его кольнула плечико сквозь шелк халата; он почувствовал, как Лизу познабливает от волн накатывающего беспокойства. – Ройс, – он выдержал вескую паузу, – несомненно, затребовал бы эксгумации тела Аррена, а главный врач Arryn Clinic Bio Elite доктор Ройс никогда не поставит правду выше выгоды. – Меня аж выворачивает, когда я вижу его в кабинете главврача. А? Каково? Ройс – главный врач? Эта твоя должность, Петир! Ты всегда был лучшим... Я всем говорила: «Петир станет хорошим врачом»… И Джону говорила, и отцу, но никто мне не верил. Пост главного врача Arryn Clinic должен был стать твоим… – Этот пост только добавил бы ненужной волокиты. Это раз. А во вторую очередь – привлек бы внимание биоэтиков всех мастей. Стоит мне ближе, чем на километр подобраться к медицинскому центру, в котором есть хорошая лаборатория, и тугодумы из этических комиссий, сами давно позабывшие, как вылечить насморк, начнут обвинять меня во всем – от клонирования человека до опытов над эмбрионами. И тогда ты не сможешь и лишний аппарат УЗИ приобрести для клиники, не возбудив излишних подозрений. Не говоря уже о чем-то более крупном. Халатик спадал с ее плеч, собираясь складками у локтей, и тогда Петир видел пухлые валики раскрасневшейся кожи, перекатывающиеся сально, когда Лиза возвращала халат на место. Узкий не по размеру пиджак натирал их в течение дня. – Федеральные суды в Штатах один за другим запрещают исследовательские программы, использующие эмбриональные клетки, – сказала Лиза, будто преподнося последние новости. – В России они тоже давно запрещены… – А еврокомиссия пока держится, – Бейлиш плеснул себе воды и с силой опустил графин на прикроватный столик. Белые хлопья осевшей накипи взвились со дна, точно снежок в рождественском шаре. – Все эти комитеты по этике, комиссии по вопросам врачебной нравственности – приюты для бездарных мудаков. Если из тебя не получился хороший врач – не расстраивайся, найди себе пригретое местечко в какой-нибудь комиссии, и поучай других, как им проводить исследования. – В любом случае, придется с ними считаться. Не спорь со мной, ты не сможешь всю жизнь маскировать лабораторию под психологический центр, а без признания со стороны научных кругов ни одна твоя разработка не увидит свет… Что-то заискивающее трепыхалось во взгляде Лизы, и это раздражало Бейлиша сильнее, чем ее неказистые размышления. Также раболепно смотрел на него Джесси, когда опаздывал, или выслушивал новую интерпретацию, или просто не находил, что ответить на вопрос терапевта. Здоровое, но навязчивое восхищение Лизы, знакомое ему с юности, сменилось тягостным подобострастием. Казалось, оно зарождается в жерлах ее зрачков, нацеленных на него исподлобья, в самых недрах их, но, выкатываясь, подобно пушечным ядрам, никогда не попадает в цель. Бейлиш хотел выйти из комнаты, но Лиза поймала его за рукав. – Я не смогу сказать журналистам, что смерть Джона может быть связана с делом Ланнистеров. Не смогу… Правда Петир, я страшно боюсь. Терапевт отстранился, качая головой: – А придется, дорогая. – Может, они охотнее ухватятся на версию, связанную с его делами в клинике? – Все равно они сведут ее к работе комитета. Джон не был медиком, он был управленцем от медицины. – Как и я, – вздохнула Лиза. Долю секунды ее лицо выражало то озлобленное сожаление, какое часто мелькает на лицах людей, склонных винить посторонних в своих неудачах. Петир устало потер щеку, ощутив двухдневную щетину, упругую и жесткую; она покалывала подушечки пальцев, и это было приятно. Словно выкрав его движения и подражая им, Лиза водила рукой по щеке. Пальцы ее пробегали от уха к подбородку и обратно; у самой мочки они задерживались, тревожно ощупывали кожу, прежде чем снова спуститься по скуле, попутно задевая ярко-рыжие пряди. И пышность локонов, и яркий цвет их – единственное сходство с сестрой, не сточенное временем, – она ненавидела люто, но всякий раз, хватаясь за ножницы, супруга вдруг понимала, что боится утратить и это последнее сродство, отчего ненавидела его еще сильнее. – Что у тебя там? – Лимфоузел, – Лиза отдернула руку, но тут же вернула ее на место. – Сколько? – спросил Петир, прикрывая ладонью зевок. – Узлов? – Миллиметров. – Н-не знаю. Посмотри, пожалуйста. Плотный узелок перекатывался под шелушащейся кожей, норовя ускользнуть из-под пальцев; не слишком большой, чтобы начинать беспокоиться, он был не настолько мал, чтобы сразу о нем позабыть. – Полтора сантиметра, – отмахнулся Бейлиш. Лиза посмотрела в пол, обиженная небрежностью его жеста. Из комнаты Роберта сочилась музыка, детская, веселая, словно первая капель, она звонко ударялась о барабанные перепонки, и, призванная успокаивать, лишь выводила Бейлиша из себя. Высокие ноты, дребезжащие в челюсти, у самых корней зубов, роднили ее с китайской пыткой. – Если волнуешься, можно сделать биопсию.** Он знал, что ответит супруга, но заглянул ей в глаза, чтобы в сотый раз увидеть ее панику, бессмысленный иррациональный отказ: – Нет! Нет! Ни за что! – И правда, я слишком многого хочу от человека, который не может без истерики принять таблетку аспирина, – рассмеялся Петир. – Как ты выполняешь административную работу в клинике, если не переносишь вида лекарств? – Я работаю с бумажками, – успокоилась Лиза, – не могу даже смотреть на шприцы, на таблетки… особенно на таблетки. Я бросила мединститут, ты знаешь почему… Как ты только смог закончить учебу, после того, что Брандон сделал с тобой? Он криво усмехнулся, разводя руки: – Триумф воли. Жена потянулась к нему, и Бейлиш ощутил вдруг навалившуюся тяжесть и жар дыхания, бьющего в щеку. Руки ее легли ему на плечи как оглобли. – Ты лучший… – она повторяла эти слова как мантру: в минуты близости, по окончанию ссор или просто так, лишь потому, что они приходили ей в голову. – Ты мой… мой Петир… только мой, – Лиза захлебывалась в словах, во вздохах, в предвкушении изысканных удовольствий, готовых обрушиться на нее. – Останься со мной… Она взбиралась на подоконник, оступаясь и пошло раздвигая ноги: белесые бедра, изжеванные апельсиновой коркой, сжимали Петира в тиски. Он механически справлялся с ремнем, распахивал рубашку, зная, что видом рубца, расчертившего грудь пополам, он омрачит ей и эти редкие, выпрошенные минуты блаженства. – Да, Петир! О да! – кричала Лиза у открытых окон. Дрожащая в его руках, она выгибала спину меж неизвестных Бейлишу цветов в деревянной кадке, оформленной под бамбук, и теплым пластиком откоса, и, казалось, вновь обретала девичью грацию и легкость. Уже проскальзывая в нее, приподнимаясь на носках, Петир успел подумать, что в спальне душно, что подоконник высоковат, и что только в немецком кино столешницы и тумбы будто нарочно созданы для греха…