Наша норма

Весна обсыпала салатовым пухом деревья, меланхоличный ветерок встревожил клены у ворот, кудрявые, раскидистые, и те встрепенулись, взмахнули тысячей золотистых ладошек. Кружева светотени, дрожащие как паутинка на ветру, легли на узкие дорожки, ведущие к крыльцу психологического центра. Санса принесла с собой прошлогодний листок, приставший к каблуку; скукоженный и бурый, он затерялся средь ряби узоров. Она не замечала этого, как не заметила и того, что оставила сумочку в холле, как не поморщилась, когда ушиблась о дверной косяк, заходя в кабинет, как обронила платок, вынимая руку из кармана ради короткого вялого рукопожатия. Скрипнула кушетка, зажатая между тумбой и невысоким торшером, несущим желтоватый абажур, плоский, как шляпка гриба. – Когда вы сидите под ним, мне кажется, будто над вами нимб, – обронила Санса пару занятий назад, и Бейлиш попросил ее впредь делиться всеми ассоциациями, которые приходят ей на ум. Серые буквы, пробегавшие через обе дверцы престарелого минивэна, пророчили «Свобода близко». «Сеть наркологических клиник Э.Р. Старка», вспомнил Петир Бейлиш с саркастическим вздохом, «профессионально, бесплатно, анонимно». Слова «профессионально» и «бесплатно», внезапно оказавшись рядом, мозолили глаза, в тандеме отдавали душком шарлатанства. – Вы приехали прямо из клиники? – полюбопытствовал Бейлиш, глядя из окна, как фургон скрывается за поворотом. – Нет… – Я предположил это, заметив, что вы прибыли на служебном транспорте. – Отец не делает различий между пациентами, – протянула Санса, сонно потирая глаза медленным вымученным жестом. – Вы пациент для меня, а для Эддарда Старка вы, прежде всего, дочь. Она пробубнила что-то невнятное, и повернулась, вытягивая шею, как будто в последнем усилии дотянуться до чего-то важного, и взгляд ее был Бейлишу знаком. Он выражал то нежелание развивать мысль и облекать ее в слова, что часто сопутствует депрессии, когда не хочется ни думать, ни открывать рта, ни шевелить губами. Ответ собеседника утомляет. Депрессия – неприглядная изнанка маниакального психоза оголила спутанные нити симптомов, и доктор Бейлиш взглянул на Сансу, как смотрят на знакомую улицу, представшую вдруг в неожиданном ракурсе. Лепнина на балконах, доселе неприметная, бросается в глаза, фонарь, мерцавший раньше вдалеке, у поворота, выходит на передний план, а бакалейная лавка, привычная с детства, становится неузнаваемо чудной. Устало повернувшись на бок, Санса закрывала глаза, и не осталось и следа от прежней живости ее движений, от вычурности резких жестов и звонкости голоса. По просьбе терапевта, она рассказывала о том, как проводит дни между сеансами, и, отвернувшись от Петира Бейлиша к стене и положив под голову согнутую в локте руку, описывала блеклые, лишенные нюансов будни, словно отщипывая замаранные комочки ваты от рыхлого покрытого пылью мотка. Осматривая их безо всякого интереса, она точно стряхивала их сквозь разжатые пальцы, дни серыми хлопьями летели к ее ногам, невесомые, не отягощенные ни думами, ни делом. Петир слушал монотонную опись событий минувшего дня, помечая в блокноте, как дочь Кэт, его милой улыбчивой Кэт, пропихивает пальцы в гортань, вызывая рвоту, чтобы снова наесться пирожных и повторить все сначала; дочь женщины, которую он любил больше жизни, прокладывает дорожки порошка отцовской визиткой, чтобы на следующий день... – Отец говорил, что он, прежде всего, врач… а потом все остальное, – произнесла она, наконец, – этого требует его этика. Она обводила розетку указательным пальцем, тот вяло скользил по верхнему контуру, таща перед собою валик пыли, срываясь вниз и нехотя возвращаясь обратно. – Этика требует, чтобы родитель был родителем, а врач – врачом… Санса обернулась, и Бейлиш заметил стальную бусинку сережки под нижней губой, обхваченную алой конвой воспаленной кожи. – Ржавым гвоздем протыкала? – В салоне. – А в салоне не сказали, как надо обрабатывать прокол? – Петир остановился у стола, извлекая из ящика аптечку. – Ежедневно… – Уже хорошо. Позволь? Он опустился на корточки перед кушеткой, и Санса заставила себя сесть, глядя на то, как Бейлиш поливает прозрачной жидкостью лоскут стерильной марли. Пальцы терапевта, жесткие, но теплые мужские пальцы, коснулись ее подбородка. – Ай… – Да я еще ничего не сделал, – улыбнулся Бейлиш, осторожно дотрагиваясь до ее губ, стянутых обветренной кожей, открывая покрасневшую раздраженную мякоть тем же движением, каким она дразнила его десять сеансов назад. Зашипела перекись, пенкой накрывая желтоватую сукровицу, растворяя тонкую корочку гноя, скопившуюся у самой сережки; мутная капля побежала по подбородку, и терапевт, смахнув ее, продолжил обрабатывать ранку. – Я забыла, что надо мазать. Все как-то вылетело из головы… – Даже, когда губа начала болеть и гноиться? Санса покачала головой: – Считаете, что я снова хотела нанести себе вред? – Я считаю иначе. Аутоагрессия почти никогда не несет цели причинять вред самой себе, как бы абсурдно это не звучало. За ней стоят желания более глубокие и более скрытные. Желание контролировать свою жизнь, например. Или навредить кому-то, кроме себя. На лице озадаченной Старк промелькнуло сомнение, легло на лоб едва приметными струнками: – Что я контролирую, когда принимаю рвотное? Петир поднялся, подбрасывая в ладони пузырек; перекись негромко булькала, плескалась внутри. – Это и есть то, что мы должны выяснить, – он подмигнул, и Санса невольно заметила, какая подвижная, живая мимика играет на лице ее врача, и как не соответствует ей сухой и приглушенный тон его речи. – Бывает так, что полная девушка, оставив все надежды похудеть – безрезультатные, заметь – идет и объедается сладким. Разве она не знает, что сладкое снова пойдет ей во вред? Что эта девушка не может контролировать? Санса подалась вперед, точно в попытке угнаться за ускользающей догадкой: – Свое тело? – вопрошая, она протянула ладонь к терапевту. – Правильно. Свой вес. А что она пытается контролировать? Она растянулась на кушетке, нескладная в помятой дымчатой футболке и узких джинсах, фигура ее казалась сейчас дисгармонично плоской, как дурной рисунок. – Не знаю. Все, что угодно. -К сожалению, нет. С помощью сладкого она может контролировать свое настроение, и этого ей, увы, вполне хватает. А что пытаешься контролировать ты? Какова причина того, что отведав пирожных, ты тянешься к рвотному? – Не знаю. Ее нет… – Тогда давай представим, что она есть, – улыбнулся Бейлиш, сослагательное наклонение всегда приходило ему на помощь; так просто говорить о проблеме, отчуждая ее от самого себя. Тогда о ней можно порассуждать, и так и сяк повертеть на вентиле пространно-отстраненной логики. «Знаете доктор, я хотел спросить про своего друга. У него просто беда с противоположенным полом…» Петир Бейлиш всегда соглашался поговорить о «друге», ведь о том, кого и не существует вовсе, пациенты всегда толкуют охотнее: – Если бы у всего, что с тобой происходит, существовала бы одна первопричина, то какова бы она была? Санса поерзала на кушетке – спасительной кушетке, на которой так легко отвернуться к стене, забыться, накручивать локон на палец, исследовать розетку и, главное, молчать. – Мне ничего не приходит в голову. – Позволь, я упрощу тебе задачу. Он извлек из кармана часы, миниатюрные, способные уместиться на ладони – два стеклянных сосуда, зажатые меж дисков из красного дерева. Песок звенел в прозрачном конусе, тонко и едва ощутимо, льнул к его стенкам. Санса осталась безучастной: он мог достать из шляпы кролика, цветную гирлянду, лимонный торт – ничто не изменило бы сухого равнодушия пациентки, поглощенная внутренней пустотой, она не проронила ни слова. Унылое, вопросительное молчание тяготило. Бейлиш опустил жалюзи и щелкнул выключателем торшера. Свет вырвал фактуру обоев, грубую, как будто изжеванную, и стены шагнули навстречу. В кабинете вдруг стало уютно и странно тепло – так уютно бывает в лавке старьевщика или в кафе, немного шумном, прокуренном кафе, открытым эмигрантом из Одессы. Тени завсегдатаев в зеленоватом свете ламп, задорный звон стекла и бойкие заверения еврейчика-пианиста, уверенного, что Бейлиш – чистокровный одессит, пронеслись перед ним, заставив улыбнуться. Он вспомнил первый сеанс, и вдруг подумал, что ему больше нравилась Санса, какой он увидел ее впервые – дерзкая и спесивая, взахлеб читающая «Шалтая-Болтая», а, главное, ни капли не похожая на Кэт. – Ограниченность во времени позволяет нам более успешно находить решения. – Если бы это было так, то самыми успешными людьми были бы умирающие от рака, – заметила Санса, впервые за весь сеанс посмотрев терапевту в глаза. – Умирающие тоже делают открытия. – Какие? – Год назад я сопровождал пациента, которому на момент начала терапии оставалось жить три месяца. После бурного празднования дня святого Патрика он почувствовал тяжесть в правом подреберье. Ох, он был настоящим ирландцем – подумал, что просто перебрал в праздник, с кем не бывает… но жена настояла на обследовании. Он пришел на УЗИ в клинику, принадлежащую моей жене. Узист позвал главврача – не мог поверить в то, что видит на мониторе. Главврач подтвердил цирроз четвертой степени. Три месяца жизни впереди, и что ты думаешь? Санса сдвинула брови в сочувствии, скорее в вынужденном сочувствии человека, от природы вежливого, чем в искреннем глубоком сострадании. – В самом начале, в беседах, – продолжил Бейлиш, не дождавшись ее ответа, – он говорил, что обязательно сделает все, что откладывал на потом всю свою жизнь. Прыгнет с парашютом, прочтет всего Пруста, съездит в Непал… Наполеоновские планы. За две недели до смерти он сделал открытие и рассказал мне о нем: единственное, что он хочет на самом деле – это не лазить по горам Непала, не чахнуть в библиотеке… Он просто хочет дышать. Он открывал окно палаты и дышал – контролируя, смакуя каждый вдох, просто чтобы ощущать это знакомое движение воздуха. Петир заметил, что и Санса затаила дыхание – вдыхает медленно, точно пытаясь насладиться тем же тайным упоением, почувствовать, как воздух щекочет ноздри, заполняет альвеолы легких, прохладный, сохранивший свежий запах кварцевых ламп, проникнуться эмпатией к умирающему незнакомцу. – Он признавался мне, что часто ощупывает предметы, просто для того, чтобы убедиться, что он еще может чувствовать, и оттого еще сильнее боится, что скоро и этого у него не останется. – Вы помогли ему? – Я помог ему смириться, принять свое будущее без страха. – И я смирюсь? Он опрокинул часы, и песок безжалостно устремился вниз. – У тебя есть несколько минут, чтобы ответить на вопрос: если бы первопричина существовала, какой бы она была? Отыщи ее. Осознай ее. Назови. Кварц шелестел, уничтожая один курган, но вместе с тем выстраивая новый. Сущность времени – снести одно и возвести другое, предстала перед Бейлишем в обличьи красочных метафор и многоликих образов. Не в первый раз отметил он, что психотерапия лечит не только пациента… – Отец убил мою собаку! – выпалила Санса, и задрожала, прижав колени к груди, крепко обхватив их руками. – Продолжай, Санса. – Собака Арьи… напала на сына его друга, но ее не нашли… Не стали разбираться… Его жена попросила застрелить мою Леди, и отец застрелил… – Тебе тяжело было вспоминать об этом… – Это неправильно.. он не должен был! Почему он так?.. – Отец сам сделал это? У тебя на глазах? Она кивнула и закрыла глаза: – Он же считает, что врач все должен делать сам, – горечь в ее словах слилась со злым негодованием. – Он называет это честностью врача. – Честностью, – отзеркалил Бейлиш. – Это краеугольный камень его метода – врач все должен делать сам. Санса не пыталась вытереть слезы, они текли, текли, расплывались серыми пятнами на парусине кушетки. – А честный человек должен быть честен всегда и со всеми? – Обоснованное утверждение, но и о нем следует подумать. – Разве можно в одном быть честным, а в другом – забыть о чести?? Нет? Тогда почему он пытается подкупить комитет? Я слышала! Разве это честно? Бейлиш замер на мгновение, одно мгновение, чтоб осознать, что именно произнесла Санса, сама того не понимая: – Иногда преждевременные выводы бывают очень опрометчивы. – Не преждевременные. Он обещал дать денег какому-то Слинту за то, что тот поможет лишить врачебной практики Серсею Ланнистер. Я слышала, как он говорил об этом по телефону. Поступать так честно? Нет. Разве он не должен быть честным со всеми? Но он убил мою Леди, а это… – Санса. Порою люди сгоряча произносят страшные вещи. Сколько раз, ссорясь с сестрой, ты кричала, что хочешь ее убить? – Время, доктор Бейлиш… Она вцепилась в край кушетки, рассеяно шаря ступнями по полу, не глядя, на ощупь, силясь отыскать сброшенные в начале сеанса туфли. Те отлетели к самой стенке, и Сансе пришлось наклониться, чтоб дотянуться до них. Сквозь плотную ткань футболки проступала гряда позвонков и острые холмики лопаток, надпись на ее спине бросалась заезженным слоганом. «Свобода близко. Сеть наркологических клиник доктора Э.Р. Старка». – Со многими пациентами я предпочитаю общаться на «ты». Это способствует более близким отношениям между пациентом и терапевтом. Санса смотрела непонимающе, ожидая объяснений, и врач протянул ей руку: – Петир. Опираясь на нее, она поднялась, направилась к двери, чуть шаркая по мягкому ковру, успев подумать, что доктор Бейлиш, возможного, ожидал от нее чего-то другого. От перепада напряжения моргнул торшер, компьютер, лениво зашуршав диском, пошел на перезагрузку. Розанна суетилась в холле; мурлыча себе под нос, она поливала цветы из глупой приплюснутой лейки. – Ваша жена принесла… – пояснила практикантка, показывая лейку с другого бока, там беспорядок завитков бездарно подражал марокканской чеканке. Петир Бейлиш коротко кивнул, и это значило, что она может идти домой.