Наша норма

-Я не чувствую себя живой. Ни живой, ни мертвой… Розанна сжалась в кресле - в тени, в углу кабинета, как сжималась всегда, когда чувства пациентов готовы были переполнить скромную чашу человеческого терпения. Но чаша была не столь велика, как хотелось бы практикантке, и плечи пожилой женщины, сидящей напротив Петира Бейлиша, уже начинали подрагивать. Подрагивала ее голова, седая, аккуратно округлая, придавая ей сходство с игрушечной собачкой, кивающей в такт тряски автомобиля. – На прошлом занятии вы говорили, что скорее мертвы. Это очень важно, Карен... – На прошлом занятии я услышала от вас одну вещь, очень важную для меня. Вы сказали, что смерть – это прекращение всех возможностей… Карен картавила, слова ее сопровождались жестами, широкими и медленными, она шевелила руками, словно разгоняя невидимый туман, густой, как студень. Мутные слезы бежали по рассеченным морщинками щекам и пропадали, терялись среди глубоких черточек, словно иссушенные жаром злобы, тлевшей глубоко внутри. Она приняла бумажную салфетку, протянутую терапевтом, но механически скомкала в ладони, не донеся до глаз. – Я знаю, как вам трудно. Мы очень долго обходили тему смерти – стоило нам приблизиться к ней, как мы поворачивали назад. Почему вы заговорили об этом именно сейчас? – Ваши слова, доктор Бейлиш, – уголки ее губ опустились, потянув за собою узкую линию невыразительного рта, щелки глаз под обвислыми веками, крылья длинного, тонкого носа. Старческие усики собрались под ними в две ровные черточки, сделав старушку похожей на китайского божка. – Завершение возможностей. А были ли они в моей жизни, эти возможности? Я всё, всё, слышите меня, отдавала детям! До последней капли себя отдавала. Разве я позволяла себе отдыхать без них? Разве могла я помыслить о том, чтобы пойти куда-нибудь без своих крошек? Разве я покупала себе что-то, если видела, что дочерям чего-то не хватает?.. Все мечтала, вот выйду на пенсию и отдохну. Не дали! Даже этого не дали… А вы мне говорите о возможностях! Мою молодость убил кризис, заставив работать по 12 часов, чтобы вырастить детей, теперь меня убиваете вы, своими разговорами о том, чего у меня нет! Я мертва, давно мертва! Вы это хотели сказать? Вы довольны? Она подскочила с апломбом, взмахнула рукой, шарф на короткий миг закрыл ее лицо. – Довольны? Добились своего? – повторяла Карен, стук трости о жесткий ворс вторил ее шагам – Мрази! Мрази вонючие! – донеслось из-за двери, Розанна вспомнила, что родственники женщины обратились с жалобой на бранные слова, которые старушка извергала как в минуты гнева, так и просто, безо всякой причины бормотала их – заваривая молочный улун, просматривая газету или поливая гиацинты на неухоженных клумбах. – Чтоб вы все попередохли! – Сейчас она зайдет обратно, – заверил Бейлиш, когда Роз, отложив планшет, поспешила к выходу. Возвращаясь, Карен громко стучала клюкой, словно испугавшись, что стоит ей войти без предупреждения, и она застанет радость на лицах своих эскулапов. Вместе с ней в кабинет просочился запах дыма дешевых сигарет и затхлый кисловатый душок немытой кожи. Верхняя губа ее не шевелилась, прижатая к десне параличом, а нижняя, отвисшая, открывала редкие пеньки зубов, прогнивших до цвета кофейной гущи. Роз ожидала сочувствия, но доктор Бейлиш молчал, закрыв ладонями лицо и уперев локти в колени, как если бы он был пациентом, уставшим от монотонной жвачки нескончаемых бесед, не приносящих облегчения: – Карен, у нас с вами очень много работы, – проговорил он, не отнимая ладоней от лица, слова его прозвучали сухо. – И совсем нет времени на ваши выходки. Вам шестьдесят четыре года, и вы знаете, что скоро умрете. Если мы с вами не начнем работать, то вы умрете дважды. – Господи… боже… мой… – Роз протирала чашки полотенцем, сжимая так крепко, что гладкий фаянс скрипел под пальцами. – Вы видите, меня до сих пор от нее колотит? Она протянула терапевту руку – пальцы с загорелыми костяшками и бледными до синевы ногтями зашлись мелкой дрожью. Бейлиш скользнул по ним безразличным взглядом. – Нет, нет, нет! Не сегодня, и не через неделю! Я никогда не смогу провести сеанс без вас. – То есть теперь вы, милая Розанна, твердо укоренились в мысли, что ваше призвание – готовить кофе и переводить звонки? – Согласна! Буду готовить вам кофе, приносить медицинские карты в кабинет… И будто подтверждая свое решение, Роз скрылась за дверью и вернулась с двумя дымящимися чашками, белыми, поблескивающими пухлыми бочками. Кубик сахара не успел раствориться в одной из них, лежал одинокий и точно надкусанный. – Что было самым страшным сегодня? – спросил Бейлиш, постукивая ложечкой по кромке чашки и стряхивая кремовую пенку. Петир задумался об этом жесте – о жесте исключительно мужском: стряхнуть бензин с пистолета на заправке или пепел с сигареты, не дожидаясь, пока столбик вырастит и обрушится сам. Он посмотрел на Роз, та отложила ложечку, испачкав пенкой блюдце. Терапевт расстегнул верхнюю пуговицу однотонной рубашки, закинул ногу на ногу, готовый слушать впечатления о сеансе. Под легкой тканью его брюк торчало острое колено. Взгляд Роз застыл на нем, остекленев. – Ты сейчас где угодно, но только не со мной. – Ммм? – Где ты, Розанна? – Бейлиш пощелкал пальцами перед лицом практикантки. – Я целиком и полностью в своей выпускной работе… Извините. – Боюсь, сейчас ты целиком и полностью в кабинете Вариса, придумываешь оправдание, почему с понедельника в твоей выпускной работе не прибавилось ни строчки. – Читаете мысли…– вздохнула Роз и поднесла чашку ко рту. – Знаете, какой момент сегодня был самым неприятным для меня? Когда она вышла за дверь и начала ругаться. Мне сквозь землю захотелось провалиться. – Это был стыд? Розанна задумалась на секунду: – Да, странное чувство. Кричала Карен, желала нам смерти тоже Карен, а стыдно было мне. Как вы узнали? Петир Бейлиш растопырил пальцы гребенкой, провел по шее – от ключиц до подбородка, но клинышек бородки, короткий и острый, проскочил между ними. – Каждый раз, когда пациент говорит или делает что-то, что по твоему мнению он делать не должен, ты зажимаешься, стараешься закрыться. Когда ты будешь сидеть на моем месте, а пациент вот здесь, напротив… Ты поняла мою мысль. Это я знаю, что сильные эмоции пациентов заставляют тебя отворачиваться и прикрываться планшетом. Ты это знаешь. А пациент увидит в твоем жесте равнодушие и будет прав – это непрофессионально. Следующий клиент, к слову сказать, первичный. Попробуешь? Роз замотала головой, поспешно перебираясь в свое кресло, прикорнувшее в углу. Сеансы текли друг за другом, как кадры киноленты, но ей казалось, что это один и тот же пациент семенит по ковру, опускается в кресло, осторожно, словно готовый подняться в любую минуту, меняет маску, пол и голос, снова и снова разражается жалобами. Розанна шкрябала карандашом по листу бумаги, то проваливаясь в мысли неприятно остренькие, щекочущие, то возвращаясь в кабинет, отрываясь от дум случайно услышанной фразой: – Уже шестую ночь подряд мне снится, что я стимулирую клитор и не могу достичь оргазма… ох, доктор Бейлиш, я даже представляю вас во сне, но ничего не получается… – …. – Моя жена говорит, что когда я писаю стоя, то угнетаю ее как женщину… – … – Вы бы решили мои проблемы гораздо быстрее, если бы просто дали мне денег взаймы… – … А после обеда, закрывая дверь центра, она неловко наклонилась и листы дипломной работы, зажатые подмышкой, рассыпались по ступеням и перепачкались песком. Ее огорчение не было долгим: еще светило солнце, еще пели птицы в густых ветвях, гудели пчелы, угодившие в фонарь, и стекла его дребезжали, и тени папоротников, резкие и контрастные, изрезали дорожки, ведущие к психологическому центру. Розанна брела через сад – от здания из неровного состаренного кирпича к воротам, резные перышки листьев щекотали икры, цеплялись за подол ее платья. Жужжала улица, и гомон ее, казалось, уменьшает все нечаянные напасти, превращая их в пыльное крошево, которое остается только стряхнуть с ладоней. Ларечки с щербетом и вареной кукурузой притулились у кованого забора в тени платанов, скамейки вязли в разросшихся кустах, играл «Чардаш» и пахло сладкой ватой. Почувствовав прилив радушия к бурлящему, клокочущему, неугомонному миру, окружающему ее, Роз едва не забыла, что работа ее не дописана, что Варис ждет ее к семи, и что ей нужно зайти в канцтовары - за ножницами, степлером и папкой для бумаг. Среди невзрачных синих папок она выбрала единственную с голограммой –щенком, играющем на лужайке – и заплатила целый фунт. Наблюдая, как папка покачивается в пухлых пальцах доктора Вариса, Роз радовалась своему выбору. Щенок двигал хвостиком и припадал на передние лапки – Варис расплывался в улыбке. – Так что же, неужели и на этот раз вы не приметили ничего странного? Он отложил работу, так и не заглянув внутрь, но Роз не почувствовала облегчения от этого. – Как обычно, ничего. – Быть может, странный едкий запах? Шум, доносящийся из подвала? А впрочем, было бы странно, если бы Бейлиш не изолировал подвал, правда? Розанна пожала плечами, прислушиваясь к шевелению мыслей внутри себя. Навязчивое острое любопытство делало выпад за выпадом, хворая совесть молчала. – Иногда сильно мигают лампы во всем центре… Может быть, что-то сильно перегружает сеть? – Что же, по-вашему? – Стерилизатор, центрифуги? – предположила Роз. – Разумно, – и словно желая подбодрить практикантку, Варис накрыл ее ладонь своею, та оказалась шершавой, как кошачий язык. – Как только заметите что-нибудь из ряда вон… запах, может быть, шум, мигающий свет или людей, заносящих коробки в подвал… звоните мне. Без вас нам Бейлиша в угол не загнать, – добавил он, закрыв за собой дверь маленького кабинета и настойчиво подергав ручку, – а вам без меня не защитить выпускную работу. Выйдя на воздух, Розанна потерла ладони о бедра, словно в порыве брезгливости к самой себе, и ощутила тяжесть, сковавшую их: должно быть, такую же ощущал и Иуда – тяжесть тридцати серебряных монет.