Наша норма

Заходя в кабинет, Джесси Фитч приносил с собой всепроникающую скуку. С первой минуты сеанса и до последней она росла, поглощая пустые вопросы и примитивные интерпретации. Она растекалась по полу, гаденькой жижицей колыхалась у щиколоток, поднималась все выше и выше, и когда Петиру Бейлишу казалось, что он уже сыт сеансом по горло, замирала – истекали пятьдесят минут, отведенные пациенту. – Помните, я просил вас принести тетрадь, в которую вы записали тот сон, который помог вам принять окончательное решение? Заискивающая кривенькая улыбка не сходила с лица Фитча, когда он рылся в рюкзаке, доставая блокнот. Пружинка, скрепляющая листы, разболталась, цеплялась за молнию и мятый оливковый брезент. – Идиотский сон, совершенно идиотский... Поэтому мне было трудно связать его со своим решением. В этом сне я еду в автобусе, в одной руке у меня спортивная сумка, очень тяжелая, а другой я держусь за перекладину, потому что автобус сильно трясет. – Ваша мать сейчас рядом с вами? – спросил Бейлиш без всякой необходимости, ответ был очевиден. – Да, – Джесси развел руками и снова улыбнулся, на этот раз иронично. – Но она-то ни за что не держится, тряска ее будто не волнует. Бейлиш вздохнул, огорчившись невыразительной простоте образов, отсутствию головоломок, но не забыл отметить, что Джесси хватается рукой за поручень, а не за мать, и приписал прогресс успешной терапии. – Автобус останавливается, и мы выходим из него, сначала мать, потом я. Какая-то женщина, вся в белом, очень странная женщина, передает нам двоих детей. – Вам обоим? Джесси закатил глаза к пололку: – Скорее мне. – Вам? – Да, мне. И мы ведем их… мы должны… – Вы? – переспросил терапевт, пряча в ладони зевок. – Я… я должен, вы правы… я должен отвести их куда-то. Но мама идет с нами буквально попятам. Мы приходим в очень бедно обставленную квартиру, скорее квартиру-студию. В ней кухня соединена с гостиной, а уборная отделена клеенкой. Какая-то женщина лежит на диване и смотрит на нас, и я знаю, эта женщина и моя мать давно знакомы. А потом дети умирают, один за другим, просто падают на пол и все – они мертвы. Я подхожу к одному, к другому, и не вижу никаких приступов жизни. Как плохо, думаю, эта женщина видела, что дети умерли. Я поднимаю на нее глаза, и вижу, что она тоже мертва, побледнела и не дышит! Я испугался! У меня под ногами лежат мертвые дети, на диване – мертвая женщина… Озираюсь по сторонам в поисках мамы, а ее нет… Знаю, что она рядом, но не вижу ее. И Фитч оглянулся, испуганный, иззелено-бледный, переживающий сызнова неотвратимый страх перед ответственностью. Черты его характера, наносные, готовые отпасть, напоминали струпья, и Петир Бейлиш ждал, что они отлетят – не сегодня, так завтра, и взору терапевта откроется голая, неприятно осклизская кочерыжка бытовой трусости. – Что вы чувствуете, когда понимаете, что матери рядом с вами нет? – Вы знаете, что это страх. Обычный страх, но вместе тем, я чувствую облегчение оттого, что женщина мертва, и никто не видел, что дети умерли у меня на руках. Джесси обдирал мозоль с большого пальца, украдкой пряча ороговелые частички кожи в ладонь. Вспомнив, что пациент – его ровесник, и мысленно выругавшись, доктор Бейлиш спросил: – А что вы можете сказать о детях? Замявшись на секунду, Джесси Фитч сдвинул брови, и, отвернувшись от терапевта, уставился в окно. Складки кожи у глаз его углубились, стали похожи на отпечатки куриных лапок. Он положил на колени блокнот, и Бейлиш увидел пальцы, перебирающие замусоленные уголки страниц, поля, отчерченные без линейки, а потому неровно, ряды приземистых букв, круто уроненных влево. Верхушки «l» и «t» возвышались над ними, как шпили. – Сейчас вам трудно понять образы этого сна? – предположил терапевт, подозревая, что любое объяснение, вторгаясь в хрупкую материю сна, способно уничтожить ее сакральные чары. И магия стушуется перед обыденностью слов, карета станет тыквой, лакеи превратятся в мышей, а Джесси Фитч отречется от вымученного решения, и, повязав свой скудный скарб, возвратится в дом матери, назад к унижениям и поминутному контролю. – И да, и нет. Должно быть, мама сейчас вне себя! Уже знает, в чем дело. Вы понимаете, что это значит? Вам стоит ее опасаться. Если она пронюхает, что я обращался к вам за помощью, и что вы повлияли на мое решение уйти и жить отдельно, она придет и разнесет тут все! Будет орать, угрожать, ругать вас грязными словами. Вы ее не знаете! Она здесь камня на камне не оставит! *** Сорные травы облюбовали обочины, пестрили вдоль заборов, бились на газонах и клумбах со своими благородными, но изнеженными недругами. Их вездесущая пыльца парила в воздухе, незримой отравленной взвесью забивалась в ноздри. В носу пощипывало, жгло, и Петир Бейлиш морщился и часто моргал, прогоняя дрожащую перед глазами зернистую рябь. – Я находилась в маленьком домике у самой дороги… Он чуть не пропустил начало ее рассказа: – Ты помнишь, как мы говорим о снах? Так, будто их действие происходит в настоящий момент. Санса подняла глаза на терапевта и поспешила исправиться: – Я нахожусь в маленьком домике. Он очень длинный и узкий, похож изнутри на вагон метро. Вдоль стен тянутся скамейки, но окон нет, есть только дверь. На скамейках рассыпан кокаин, кое-где даже собран в дорожки, - она слабо улыбнулась, но, не встретив ответной улыбки, продолжила, - рядом со мной очень много людей, в основном, моих сверстников. Одни сидят на лавках, другие стоят, но все общаются друг с другом. Я тоже с кем-то говорила… говорю, но уже не помню о чем. Я знаю, что мне надо выйти, и подхожу к двери, она похожа на школьную, и на ней есть табличка, точно такая же, как на дверях в школе. За дверью я вижу улицу, но дома на ней не такие, как мой. Они огромные, многоэтажные, сделаны из бетонных блоков, и окон в них нет. Все входы заложены кирпичом. Нет ни антенн, ни балконов…. а мой дом снаружи выглядит, как пряничный домик из сказки. У него резные перила и ставки, и красный петушок на крыше…Но он совсем крохотный рядом с этими гигантскими каменными постройками, деревянный, как будто сплетенный из толстых веток. – Да ты не Шалтай-Болтай, ты поросенок Наф-Наф, – он попытался сохранить рабочий тон, но сквозь напускную серьезность речи пробились саркастические нотки. – От твоего домика ничего не останется, если налетит ветер… – Или придет серый волк… Я подхожу к дороге и ловлю попутку, но я стою с одной стороны трассы, а машины, на которых я могу добраться до конечного пункта едут по другой полосе. Знаю, что мне нужно перейти дорогу, я вижу – они проезжают мимо, но продолжаю стоять, как вкопанная с поднятой рукой. Хочу преодолеть себя и сделать шаг, но просыпаюсь от напряжения… Она опустила голову, словно обессиленная рассказом, между подбородком и ключицей ее набежала складка, невесть откуда появившаяся на худосочной шее. Нечто новое для себя приметил Бейлиш в уже знакомой робости опущенных ресниц, в спокойствии сложенных рук, и, глядя на нее покрасневшими слезящимися глазами аллергика, спросил: – Ты помнишь табличку на двери? На ней была какая-нибудь надпись? – Так, глупость… – И все же? – Химия и биология, – Санса растянула губы в улыбке, выражающей шутливое извинение. – Ерунда, я же предупреждала. – В наших снах нет места для ерунды. Как думаешь, что значат для тебя эти слова? – Два единственных предмета, которые я не прогуливала в школе? – она снова попыталась улыбнуться, и продолжила, выдохнув: – Думаю, эти слова означают лечение. Химия и биология – лекарства? Но мне показалось, что этот домик – вся моя жизнь, а большие каменные дома, это жизни людей, окружающих меня… Теперь ничего не складывается. Мысль ее была проста и разумна, и, согласившись, Бейлиш сосредоточенно кивнул: – Почему этот сон показался тебе кошмаром? Что ты чувствуешь, оказавшись внутри? – Что это не мой дом, что я там гость. Мне нужно перейти дорогу, нужно сесть и уехать, и невозможность это сделать – вот настоящий ужас… Шагая рядом с Сансой по коридору, спускаясь с узкого отвесного крыльца, он думал, что домик из сна, это вовсе не жизнь, а лишь страница жизни. Громады небоскребов, нависшие над ним, не что иное, как невнимательность родных, застывшая в холодном камне. Они незрячи и глухи; их крыши затаились в облаках, лишенные антенн, а в сером камне непроницаемых стен не нашлось места окнам. Пытаясь не споткнуться о металлический край предпоследней ступени, Санса качнулась, наклонившись к терапевту, найдя его ладонь, и сжав ее в сухих и теплых пальцах. Ее нечаянное прикосновение удивило его, он потянул воздух и, глубоко вдохнув, чихнул, отвернувшись, и прикрываясь сгибом локтя. Он опустил руку, и увидел протянутый Сансой платок: – Будьте здоровы, доктор Бейлиш! Терапевт обвел рукою сад: – Эти сорняки сегодня сговорились убить еще одного аллергика. Санса обернулась, и блеск воды за пестрыми каскадами бутонов, за штырями забора и стволами платанов, облюбованными короедами, привлек ее внимание. – Там озеро? – Пожарный пруд. Изредка сюда прилетает вертолет и огромным ведром черпает воду. – Пока за мной никто не приехал, можно прогуляться и посмотреть на него… Вертлявая тропка, бегущая к пруду, успела зарасти, и Бейлишу было приятно следовать за Сансой по петлям ее зигзагов, и ощущать ступнями сквозь тонкие подошвы россыпь мелкого скрипучего гравия. Платаны порыжели от жары, кора подсохла и отвалилась местами, оставив гладкие проплешины на полувековых стволах. Тяжелые кроны склонялись размеренно и степенно, и в их движениях не было той тревоги, которую любят приписывать поэты буйству терзаемой ветром зелени. По мутной воде позабытого озера скользили водомерки, и там, где они замирали, гладь искажалась кругами, казалось, ее беспокоят редкие капли начинающегося дождя. Прозрачные мальки скрывались в бахроме водорослей. Петир остановился там, где обрывалась трава, и начинался ржавый терракотовый песок. Он расстелил пиджак, и потянулся, расслабленно щурясь на отблески солнца в гребешках волн, на статные кроны, на пса, вообразившего себя пастушьей овчаркой, и пробегавшего самым краем пляжа, словно желая сбить в кучу беспокойных трясогузок, раскачивающихся в траве. – Развлечение себе нашел, – засмеялась Санса, опускаясь рядом на траву, – а они и не боятся, взлетают и опускаются тут же, знают, что не тронет! Устав, дворняжка забежала в воду, гребла, попутно озираясь на людей, и, ненароком хлебая воду, потрясала мордой. Она описала дугу вокруг коряги, окруженной камышом, а вскарабкавшись на берег, подобралась всем телом, припав на передние лапы и утробно ворча. – Знаешь, что сейчас будет? – спросил Петир. Сверкнули капли, и Санса взвизгнула, отшатнувшись. Бейлиш обнял ее, заслоняя от брызг.