У деревьев есть корни, а у меня есть ты

Так мы и плывём вперёд, словно лодки, пробиваясь против течения к настоящему, но оно безжалостно относит нас в прошлое. Ф. Скотт Фицджеральд.

***       Джерард всегда любил Париж. Этот город всегда был его слабостью, если уж Вы так хотите сказать это слово — оно довольно подходящее. Джерард многим бы пожертвовал, лишь чтобы пожить там несколько месяцев или хотя бы повосхищаться улочками Парижа.       Он называет представившийся шанс «мечтой, воплотившейся в жизнь», когда Майки женится на Алисии, и они решают переехать в Париж, потому что она родом из Франции, а её бабушка, которая недавно умерла, оставила ей дом где-то на окраине города.       Джерард завидует, конечно же, завидует. Его последние отношения были полнейшей катастрофой, и даже несмотря на то, что он считает, что ему хорошо одному, и он может делать всё, что угодно, на самом деле он скучает по чему-то. И видеть, как младший брат получает всё это — потому что он действительно любит эту черноволосую девушку — немного больно. Он тоже хочет этого; он знает, что свобода — состояние души и никак не связана с отношениями.       Как бы то ни было, когда Майки звонит через несколько недель после того, как обустроился в Париже, и приглашает своего брата погостить столько, сколько его душе угодно, «нет», кажется, даже нет в списке вариантов ответов. Огромное «да» всплывает в голове Джерарда, и здесь-то всё и начинается.       Полёт от Штатов до Парижа изматывает. Он берёт с собой книгу — Хемингуэй никогда тебя не подведёт, если хочешь сделать свой день лучше — и блокнот на случай, если в его голову взбредёт идея, и он захочет записать её.       Когда они приземляются в Париже, часы показывают половину второго утра. Аэропорт выглядит печально и стерильно, да и особо не на что там посмотреть. Он ждёт багаж бесконечно долго, но Майки всё равно опаздывает.       Но как только они видят друг друга, с плеч Джерарда будто гора сваливается, и он обнимает своего младшего брата перед тем, как залезть в его машину со вновь появившимся волнением.       — Джи, это так охренительно, — отвечает Майки, и несмотря на то, что это довольно коротко, Джерард знает, что ответ довольно искренний.       — Да, — смеётся он и, сжимая Хемингуэя в одной руке, другой пробегает пальцами по волосам. — Так ты собираешься показать мне город, да?       — Конечно, — Майки тут же кивает и бросает взгляд на Джерарда с водительского места. — Не против, если я возьму с собой Алисию? — добавляет он несколькими секундами позже едва ли не застенчиво. И только сейчас Джерард осознаёт, насколько же Майки любит эту девушку, да и ничего удивительного — она ведь просто восхитительна. Лишь когда он говорит о ней, Джерард чувствует лёгкие вибрации в воздухе, которые появляются каждый раз, когда кто-то произносит имя своего возлюбленного.       — Да нет, я бы хотел провести с ней побольше времени, — соглашается он и робко улыбается.       — Кстати, завтра обещают дождь, — сообщает Майки и вздыхает, будто бы ему действительно жаль. — Что ж, по крайней мере, у тебя будет время с головой зарыться в книги.       Джерард фыркает, но это правда. Ему до сих пор нравятся комиксы, он и сейчас мечтает написать или нарисовать свой, но в определённый момент старшей школы книги встали на первое место. И даже несмотря на то, что Майки вечно высмеивает его за это, он просто не может перестать читать. Он никогда не сможет этого сделать.       Но суть не в том, что он абсолютно одержимый книжный червь, потому что на следующий день действительно идёт дождь, но Джерард упрямо хватает зонт и с утра уходит из дома Алисии и Майки, чтобы побродить по окрестностям.       Вскоре он замечает, что в округе не так много туристов, потому что взгляд цепляется только за парочку отелей и всё. Несмотря на то, как сильно он хочет всё-превсё увидеть, сейчас ему как-то по-своему приятно гулять в одиночестве. Под дождём он бродит по забытым улицам с витающим в воздухе чувством меланхолии и наслаждается этим.       Бывает и такое, что он сжимает ручку зонта замерзшими пальцами, хотя уже и конец мая, когда он вспоминает о тех временах, когда они были так близки с Майки. Всё уже не так. Они росли по отдельности, и даже несмотря на то, что они всё же любят друг друга, в их отношениях были кое-какие проблемы. Между ними простиралась пропасть, разделяющая их. Майки нашёл девушку своей мечты и ушёл далеко вперёд, пока Джерард практически оставался на месте, волнуясь и ноя насчёт этого.       Но всё будет в порядке. Джерард собирается закончить свою книгу, опубликовать её и будет счастлив, сделав это самостоятельно. Майки, занявшись графическим оформлением видеоигр, тоже будет счастлив, и всё, наконец, встанет на свои места после нескольких лет полнейшего беспорядка. Да, всё именно так и будет.       Джерард не может сказать, всегда ли на него так влияют прогулки под дождём, но, когда он возвращается в квартиру Майки, он полностью наполнен глупым оптимизмом.       — Такими темпами ты сляжешь с пневмонией, — комментирует Алисия и ставит перед Джерардом чашку горячего кофе. — Ты весь промок и провёл четыре часа под дождём!       Джерард пожимает плечами и улыбается.       — Какая разница? Могу лишь сказать, что Париж во время дождя действительно прекрасен.       — Ты странный, — отвечает Алисия, но тоже улыбается и присаживается на стул рядом с Джерардом, кладя руку ему на плечо. — Но не страннее твоего брата. В очаровательном смысле странностей.       — Эм, спасибо? — усмехается Джерард и вжимается в полуобъятья. — Ал, как дела у Майкса? — по прошествии нескольких секунд спрашивает он, может, слегка сомневаясь. Он думает, что с Майки всё в порядке: его депрессия давно забыта, но внутренности, тем не менее, сворачиваются в узел, когда он говорит это вслух. Будто он всё ещё боится, что последует ответ, которого он не хочет слышать.       Алисия отстраняется и дотягивается до собственной чашки кофе, делая маленький глоток.       — Он в порядке, — говорит она после этого и улыбается Джерарду робкой ободряющей улыбкой. — У него до сих пор бывают эти... моменты, но с ним всё в порядке. Думаю, он счастлив. В смысле, надеюсь, что так и есть.       Джерард кивает.       — Он часто улыбается, — подмечает он и аккуратно толкает Алисию в плечо. — Думаю, он счастлив. Ты делаешь его счастливым.       Они проводят вечер за разговорами о панк-роке и ужастиках — пока Майки на работе, — и Джерард действительно благодарен Алисии за то, какая она есть. Это так очевидно, что она — лучший вариант для Майки, и она просто удивительна. Её смех разносится по всей комнате, но в её глазах прячется так много — будто она через столькое прошла, будто она слишком мудра для своего возраста... И Джерарду всё это и правда нравится. ***       Когда Джерард не просыпается посреди ночи от приступа кашля — это определённо хороший знак. А когда он всё же встаёт — на улице удивительно солнечно.       — Итак, — начинает Майки, потому что он взял отгул, чтобы провести время со своим братом и женой, — мне нужно, чтобы ты рассказал обо всём, что хочешь увидеть. И я отведу тебя туда.       — Старик! — восклицает Джерард и наигранно кладёт руку на сердце. — Я никогда прежде здесь не был, так что я хочу увидеть всё! Всё на твой выбор, можешь вести меня куда угодно, я расцелую тебе ноги!       — Иу, пожалуйста, не надо, — противится Майки с гримасой на лице, но затем он робко улыбается и берёт Алисию за руку, готовый идти гулять и наслаждаться красотой города. — Ладно. Давайте исследовать Париж!       В конце концов, всё заканчивается тем, что они едят блинчики в нескольких шагах от Собора Парижской Богоматери — а это значит, что это до чёртиков дорого, но здесь безумно красиво. Джерард просто влюблён в атмосферу — да, этот город просто усеян туристами, и здесь просто дочерта пробок... но в этом что-то есть. В воздухе нависает нечто такое, что заставляет полюбить этот город ещё сильнее. Закончив свои crépe [1], он уже знает, что останется здесь, если Майки и Алисия позволят ему.       — Тут так красиво, — восхищается он, идя вдоль Сены, засунув руки в карманы и подняв очки. — Не думаешь?       Майки лишь качает головой и сохраняет на лице маску безразличия, но Алисия хихикает и присоединяется к восторгу Джерарда.       — Если честно, я действительно счастлива, что могу жить здесь. Мне нравится это место. Люди не смотрят на тебя, и когда ты открываешь для себя все эти узкие улочки, маленькие уютные кафешки, в смысле... Когда ты откроешь для себя настоящий Париж, ты сразу влюбишься в него, я уверена.       Джерард усмехается.       — Боюсь, я уже влюбился в него, и меня ничто не спасёт, — признаётся он.       Когда они доходят до Эйфелевой башни, которую Джерард на самом деле хочет увидеть и подняться на неё — потому что, будучи в Париже впервые, все хотят этого, — и на него накатывает странное чувство, будто он не может поверить, что он на самом деле здесь.       И когда они уже на третьем этаже — ожидание лифта было на странность долгим, но в эти моменты Джерард живёт, и только это важно — Майки фыркает и, конечно же, отпускает комментарий.       — Я серьёзно не понимаю, почему все продолжают гордиться этим местом. В смысле, посмотри, — говорит он и показывает на раскинувшийся вид города. — Пока ты на земле, ты ещё можешь поверить, что находишься в старом городе. Но когда ты здесь, наверху, ты видишь все эти многоэтажные современные здания, как вон то, от крыши которого отражается солнце... Мне они не нравятся. Это кажется неправильным. Вот скажи, это выглядит как тот Париж, который тебе нравится?       Джерард склоняет голову набок, пытаясь рассмотреть город сквозь густой туман.       — Конечно же, ты прав, — минутой позже говорит он. — Но видеть Париж вот так дарит тебе ощущение, что ты над ним, что ты можешь его контролировать. Но правда в том, что на самом деле город управляет тобой. Ты просто не видишь этого отсюда.       — Что за хрень! — спорит Майки с лицом, полным отвращения. — Хрень, я тебе говорю. Ни один город никогда не сможет овладеть тобой.       Но, конечно же, Майки не чувствует того, что чувствует Джерард. Майки не совсем понимает, потому что он другой. Но Джерард, ей Богу, может почувствовать это — Париж овладевает им, и это не обсуждается. ***       Единственный раз, когда в Джерарде буквально закипает ненависть и он не может сильнее ненавидеть город — тот момент, когда Майки с Алисией тащат его на дегустацию вина.       Джерард любит вино, но он алкоголик не от мира сего. Он любит сидеть дома, наслаждаясь и смакуя один бокал на протяжении всего вечера. Ему определённо не нужно говорить о напитке: делать глоток, распробовать его в течение пары минут, а затем говорить точный год изготовления вина. Нет уж, спасибо.       Да и кроме того, он искренне считал людей, посещающих дегустации вина, снобами. Настоящими эгоистичными, ужасными снобами. И даже Господь знает, что Джерард их ненавидит.       Он бы так не отчаивался, если бы его теория не подтвердилась — Майки встретил там друга, ещё одного американца, который переехал в Париж, и это был худший человек, которого Джерард когда-либо встречал. Ах нет, подождите... Его жена занимала это место.       — Гейб — эксперт по винам, — говорит она с улыбкой, которая напоминала ему Джокера, и у Джерарда скручивает живот. — Не так ли, сладкий?       — И впрямь, — тут же соглашается Гейб, держа перед собой бокал большим и указательным пальцами, и делает небольшой глоток. — Бордо шестьдесят девятого года. Чуть слаще предыдущего года, нужно сказать, но куда изысканнее, — после этого он осматривается так, будто ожидал аплодисменты, и Джерарду необходимо преодолеть желание проблеваться прямо на дорогущие туфли Гейба.       Вскоре Джерард ускользает в отчаянных поисках Майки. В конце концов, к счастью, он находит его, и, несмотря на то, что на самом деле он хочет сказать «Что, блять, с тобой такое, если ты зовёшь своим другом такого мудака, как Гейб?», он всё же произносит:       — Я ухожу отсюда.       — Что? — Майки хмурится и полностью оборачивается к брату. — Почему? Я думал, ты любишь вино.       — Вино — да. А вот дегустации вин — не особо, — объясняет Джерард и одаривает взглядом слишком горделивое лицо Гейба.       Майки вздыхает и опускает глаза в пол — и именно в этот момент Джерард начинает жалеть о своём решении уйти, потому что, по-видимому, Майки хотел провести этот вечер вместе с ним.       — Ладно, Джи, — в конце концов, он пожимает плечами. — Только возьми такси, иначе потеряешься.       — Да, вернее, нет, я пешком, — отвечает Джерард через три секунды, уже зная все тонкости подобных разговоров с тех пор, как его мать постоянно чрезмерно пеклась о нём. — Не переживай.       Майки поджимает губы, будто желает сказать что-то колкое, но затем решает не делать этого. Он серьёзно кивает.       — Скорее всего, после того, как всё это закончится, мы пойдём в какой-нибудь местный паб, так что не жди нас.       — Ладно, — бормочет Джерард и одаривает его кривой улыбкой. — Веселись, Майкс. Со мной всё будет в порядке, — снова убеждает он своего брата и после этого, наконец, покидает комнату, обходя Гейба на расстоянии пушечного выстрела. ***       Ситуация действительно иронична и доказывает все законы подлости, потому что Джерард на самом деле теряется. Он никогда бы не подумал, что забредёт так далеко и настолько не туда, но вот он здесь: сидит на ступеньках неизвестной церкви, не имея ни малейшего понятия, где он находится.       Он лишь полностью уверен, что всё ещё в Париже.       Джерард пытается заговорить со смеющейся парочкой, проходящей мимо — в большинстве своём потому, что никого нет в округе — но они с неуверенностью отвергают его.       — Excusez-moi[1], — и они уходят.       Ну, может, ему стоило послушаться Майки и взять такси, независимо от того, как дорого оно бы ему обошлось. Потому что Бог знает, как он будет теперь выбираться отсюда. После всего этого он снова садится на ступеньки, сдаваясь, и с его губ слетает отчаянный смешок, когда часы бьют полночь.       — Какое прекрасное начало нового дня, — бормочет он себе под нос и пробегается рукой по волосам, чувствуя медленно нарастающую панику.       Он как раз собирается подняться и пройти несколько кварталов назад — внезапно он вспоминает, что там было более оживлённое движение, и может, там кто-нибудь мог бы подобрать его, — когда старый чёрный Пежо останавливается посреди маленькой позабытой аллеи рядом с ним.       Джерард молчаливо пялится на автомобиль — скорее потому, что ещё никогда не видел настолько старую машину, которая бы ездила, а еще потому, что в окошке появляется лицо и смотрит прямо на него.       — Bon soir![2] Подойди сюда, мой старый друг! — акцент, без сомнения, американский. Джерард с секунду сомневается перед тем, как встать и подойти к машине, остановившись на безопасном расстоянии от неё. В этом веке никогда не знаешь, кто захочет похитить тебя и продать на органы.       — Могу я Вам помочь? — спрашивает Джерард писклявым тоном, уже готовый сказать, что сам понятия не имеет, где находится, развернуться и уйти.       — Да, ты мог бы нам помочь! — мужчина ухмыляется, и Джерард может расслышать женский смешок на заднем плане. — Ты должен пойти с нами и праздновать! Пойдём! — с этими словами мужчина открывает дверь, и Джерард замечает тёмно-коричневую сигару у него в руке.       Леди — та, которая смеялась на заднем плане, — улыбается Джерарду, протягивая руку. На ней надеты белые перчатки, которые сочетаются с её тиарой и платьем. Мимолётно Джерард замечает ещё одного мужчину в машине, который смутно напоминает ему кого-то, и он сглатывает.       — Праздновать что? — глупо выпаливает он. В голове Джерарда появляется голос его матери, говорящий о том, что ему нужно развернуться и буквально убежать, пока он ещё может, но у него возникает ощущение, будто его привязали к этой машине невидимыми канатами, которые притягивали его всё ближе и ближе к автомобилю.       — Ну конечно же, наше существование! — объясняет мужчина, отчего другой позади него фыркает в изумлении.       — Champágne, monsieur?[3] — спрашивает дама настолько нежным голосом, что он захлёстывает Джерарда с головой больше, чем вся сложившаяся ситуация. И несмотря на то, что он знает, что всё это в корне неправильно, и что ради любви к самому себе ему не следует соглашаться, бокал шампанского интригует, и он довольно-таки уверен, что ещё никогда не замечал за собой такого сильного соблазна.       Когда оба мужчины вскидывают брови, сверля его взглядом, он пожимает плечами, думая: «Да к чёрту всё это». Не говоря ни слова, он берёт бокал и садится в машину.       Он знает, что Майки убил бы его, увидев всё это. Знает, что его мать сделала бы то же самое. Он знает, что это по-детски, глупо и неподобающе, но лёгкая дрожь мятежничества, проходящая сквозь него, куда лучше, чем алкоголь. И он не чувствовал подобной волны взволнованности, которую можно почувствовать только тогда, когда ты знаешь, что ты делаешь нечто запретное, уже очень и очень давно. И это чувство слишком хорошо, чтобы его отпустить.       — Вот это мне нравится! Настоящее бесстрашие, — говорит первый мужчина и хлопает Джерарда по плечу с усмешкой.       — Если он храбр, он должен быть и честен, — говорит другой и оглядывает его с ног до головы, заставив его задержать дыхание на секунду. — Я Хемингуэй, а как твоё имя?       — Я Джерард... — он запинается на половине предложения и щурится, глядя на мужчину прямо перед собой. Мог ли он быть... но это же смешно. Бывает, ты видишь знакомое лицо — напоминающее кого-то, кого лишь мечтал увидеть, или имеющее черты старого друга. Это необязательно должен быть известный писатель. Который, к тому же, был уже мертв.       — Простите, а как ваше имя?       «Хемингуэй» облизывает нижнюю губу и говорит:       — Эрнест. Читал мою книгу?       — Я... — он снова заикается, несколько раз открывая и закрывая рот, словно рыба, выброшенная на берег. Единственным объяснением этого могло быть то, что он перебрал с вином на дегустации, даже несмотря на то, что это звучит неправдоподобно. Либо это, либо он шизофреник. Словно решая подыграть этой по-настоящему пьяной фантазии, он кивает.       — Да, читал. На самом деле, все ваши книги... Я большой фанат.       — Каждый может написать хорошую книгу, — быстро отвечает Хемингуэй, — всё, что тебе нужно, это честность. Вот ты честен? Скажи мне, ты когда-нибудь пытался писать?       Ещё до того, как Джерард может среагировать, так называемый Хемингуэй говорит что-то на французском женщине в белом, и они меняются местами, — так, что теперь он сидит рядом с Джерардом. Эрнест Хемингуэй весь пропах потом, сигаретами и парфюмом.       — Я пишу, чтобы заработать на кусок хлеба, — отвечает он, немного ёрзая на месте. — По крайней мере, я пытаюсь. Куда именно мы направляемся? — спрашивает он с недоумением. Хотя, если сказать честно, он лишь пытается избежать разговоров о работе. Если это правда, и он говорит с Хемингуэем, он чертовски уверен, что не признается в своём любительском уровне.       — У Фицджеральда небольшая вечеринка, — говорит другой мужчина, который ещё не представился, и привлекает внимание Джерарда к себе.       Словом, всё кончается тем, что Джерард сидит на стуле в огромной комнате — «маленькая вечеринка» на деле означает примерно шестьдесят людей, собравшихся на довольно небольшой лужайке и в нескольких комнатах.       Джерард сидит в одиночестве, но, по крайней мере, следит за макушкой Хемингуэя в толпе. По какой-то причине Джерард пытается провести хоть малейшую параллель с Хемингуэем, и это настоящее сумасшествие. Он не совсем уверен, что происходит, — он лишь неотрывно смотрит на танцующие парочки, пытаясь принять тот факт, что в этот момент каким-то немыслимым образом оказался в двадцатых. С Хемингуэем и его потерянным поколением. Вот же чертовщина.       Ещё одна волна возбуждения пробегает по его жилам, смешиваясь там с уже выпитым шампанским, когда женщина с короткими белокурыми локонами застаёт его врасплох, обращаясь к нему.       — Думаешь, эта причёска мне подходит? — спрашивает она вместо того, чтобы сказать «привет» и заносит руку в тщетной попытке поправить волосы. — Скотт говорит, она слишком современная и кокетливая. Смелая. Яркая, грубая.       Глаза невольно распахиваются, когда он связывает всё воедино и приходит к выводу, что перед ним Зельда Фицджеральд, легенда.       — Я бы сказал, она хорошо тебе подходит, — убеждает он её, и даже несмотря на то, что он гей чистой воды, он всё равно чувствует, как краснеет, словно мальчишка.       — «Хорошо», — ужасное, неясное наречие с неприятным оттенком, но твоё лицо говорит за тебя. Ладно, в любом случае, это Фрэнк, — говорит она, указывая на низенького паренька сбоку от себя. Фрэнк кротко машет Джерарду с неуверенной улыбкой на лице, и Джерард может лишь предполагать, что тот утомлён обществом Зельды за всю ночь. — И мне нужно ещё выпить, иначе я помру со скуки.       С этими словами она поворачивается на каблуках и оставляет Фрэнка неловко переминаться с ноги на ногу поодаль от Джерарда. И, что ж, вначале Джерард практически даже не замечает его: он слишком занят, в немом восхищении уставившись вслед Зельде, не веря в то, что на самом деле встретил её.       — Она действительно просто ураган, — изумлённо комментирует он себе под нос.       — Это правда, — доносится незнакомый голос до Джерарда, и он резко приходит в себя, переводя взгляд на Фрэнка. — Она губит Фицджеральда, но без неё всего бы этого не было. Вместе они превращают Париж в переходящий праздник.       Как только последние слова слетают с губ Фрэнка, всё внимание Джерарда уже полностью приковано к нему. До этого, разговаривая с Зельдой, он вообще не замечал даже лица Фрэнка или вообще какую-либо его часть, но сейчас — в ночных огнях Парижа — он буквально очарован. На Фрэнке надета простая рубашка, заправленная в коричневые брюки. Его жилет расстёгнут так же, как и пара пуговиц на рубашке. Это определённо знак того, что он пил и довольно раскрепощён, равно как и его одежда.       Но ни брюки Фрэнка, ни ботинки, ни жилет — Джерард пялится на Фрэнка не из-за них, а из-за двадцатых годов, так и вырисовывающихся на его лице. Именно они делают изгиб его губ мягче, грубый нос — меньше и плавнее и заставляют его чёрные волосы выглядеть краше. И его глаза. Они ухмыляются, смотря прямо на Джерарда, будто пытаясь узнать, осмелится ли он что-нибудь сделать. О Господи, ему не стоило пить столько шампанского, действительно не стоило.       — Ты друг Фицджеральда? — спрашивает Джерард вместо того, что крутилось у него в голове, и мысленно благодарит внутренний голос за то, что он не предал его на этот раз.       Фрэнк кивает и придвигает стул, чтобы сесть поближе к Джерарду, и, когда ножки стула неприятно скребут по полу, его сердце замирает, а после он скользит двумя пальцами во внутренний карман жилета, чтобы достать сигареты.       — Хотя они просто таскают меня за компанию. Не такое уж большое дело. У тебя случайно не найдётся огонька?       Что, блять, не так с людьми из прошлого? Они все слишком уж общительны со мной.       — Нет, я... У меня нет, прости.       Что ж, да, на самом деле у него есть зажигалка, но он всё не может вспомнить, были ли уже зажигалки в двадцатых, поэтому не хочет выглядеть идиотом.       — Тогда никаких сигарет, — Фрэнк пожимает плечами и засовывает маленькую коробочку обратно в карман. — Ты выглядишь каким-то потерянным. Как ты здесь оказался?       Джерард усмехается и опускает взгляд на свои старые джинсы и чёрную футболку. Конечно же, он выглядит потерянным.       — Хемингуэй настоял, — лениво поясняет он, стараясь по возможности не показывать удивления. На самом деле, он чувствует себя актёром, играющим свою роль. И эта роль, вне всякого сомнения, просто сумасшедшая.       — А, да, не воспринимай Хемингуэя так уж всерьёз, — восклицает Фрэнк и вглядывается в толпу, пытаясь разглядеть того, о ком зашла речь. — Он пытается перебороть собственную пустоту, как физически, так и метафорически. Он выдаёт себя за честного человека, но он попросту циник. Как человек может так искренне любить и одновременно тратить столько денег на распутных девок?       — Распутных девок? — спрашивает Джерард со вскинутыми бровями.       — Да, измученные, но тем не менее, красивые проститутки из Пигаля[4], — губы Фрэнка растягиваются в однобокой улыбке, будто он хочет сказать, что несмотря на то, что его слова — правда, он не особо верит ему, да они и не сильно много значат.       — Оу, ты имеешь в виду проституток? — эти слова вылетают изо рта Джерарда до того, как он успевает взять себя в руки. Он слегка закусывает губу, прежде чем покачать головой, пытаясь придумать что-нибудь, что могло бы прикрыть его слова. — Может, он проводит время с ними, потому что они заставляют его видеть честность во всём остальном.       — Хмм, — тихо произносит Фрэнк и поворачивает голову в сторону, буквально сверля Джерарда взглядом. Его взор настолько решительный, что Джерард снова краснеет, а его пульс слегка учащается. — Интересная идея. Надеюсь, ты останешься поблизости, потому что я был бы не прочь обсудить это с тобой.       — Точно, — Джерард хихикает и качает головой, — все хотят обсудить со мной распутных девок.       — Это сарказм? — спрашивает Фрэнк с неподдельным интересом в голосе. Он всё ещё внимательно смотрит на него, будто пытаясь запечатлеть в памяти его лицо, и это уже становится из ряда вон выходящим и даже немного пугает.       — Да, — отвечает он и опускает глаза в пол. А его разум пытается думать о чём угодно, лишь бы избежать пронзительного взгляда Фрэнка. От этого всё его тело горит неясным желанием… Давно забытым желанием, которое он испытывал, когда…       — Да, — повторяет Фрэнк с робкой улыбкой, а затем закусывает нижнюю губу. Когда Джерард наконец поднимает глаза, несколько секунд они попросту разглядывали друг друга. Джерард уже хочет спросить, сколько они ещё будут играть в гляделки, но он знает, что Фрэнк не поймёт.       А затем в его голову приходит идея, ещё более сумасшедшая, чем вся эта ночь. Должно быть, у него загорелись глаза, потому что выражение лица Фрэнка тоже меняется, будто он ждёт чего-то, будто ожидает, что Джерард снова скажет что-то интересное.       — Ты прочтёшь мою книгу? — глупо выпаливает он и тихо ненавидит себя за то, что снова краснеет. — В смысле, она не закончена, но я подумал… Неважно, я даже тебя не знаю. Это было глупо, — он нервно усмехается и желает провалиться сквозь землю. Да что с ним не так, что он вечно ставит себя в неловкое положение? Это ещё глупее, чем «Эй, посмотри, эта трава такая прекрасно-зелёная» — эту фразу он сказал своему первому парню на первом в своей жизни свидании.       Фрэнк хихикает.       — Не думаю, что могу судить работы других людей. Но спроси Хемингуэя, он может отвести тебя к Гертруде Стайн или ещё какому-нибудь передовому писателю.       Желание отказаться почему-то больно задевает его и, словно инфекция, распространяется по всему телу. Ну, или же как гнойный абсцесс. Но это звучит логично, да и не то чтобы Джерард когда-либо настаивал на своём мнении или пытался убедить кого-то в чём-то. Он скорее притворится, что всё в порядке и…       — Но ты всё же можешь рассказать мне о ней, если хочешь. Ты писатель? — удивительно, как Фрэнк умеет продолжать разговор с той же ноты, на которой он остановился несколько минут назад. А что ещё более удивительно, так это то, что он может читать Джерарда, словно раскрытую книгу, после всего-навсего пяти минут разговора.       — Я пытаюсь, но и вправду не так хорош, как Хемингуэй или Фицджеральд. Думаю, в каком-то смысле они полностью перевернули литературный мир.       — Они… Они что? — это первый раз за вечер, когда голос Фрэнка звучит таким поставленным в тупик, будто он вообще теряет нить разговора, перестав всё понимать с первого раза.       Это как раз тот самый момент, когда Джерард осознаёт, что всё это на самом деле реальность. Он понятия не имеет, как он оказался в Париже двадцатого века, но он здесь. Он почти уверен, что это не фантазия, не галлюцинация, не мираж, что это реальность. По какой-то неясной причине старый Пежо отвёз его сюда, к Хемингуэю, к Фицджеральду и к Фрэнку. Да, он верит в то, что существует «белочка», верит, что может случиться множество непредвиденных вещей, когда ты не контролируешь свои порции; но всё это иначе. Он может почувствовать реальность происходящего, может буквально вдохнуть её собственным носом.       — Ничего, — настороженно отвечает Джерард, а на него уже снова начинает накатывать паника. — Думаю, мне пора.       — Но…       Джерард оказывается слишком трусливым, чтобы дождаться ответа Фрэнка. Ему внезапно стало нужно выбраться из этого места, и, если будет возможно, побежать. Его дыхание слегка учащено и поверхностно, когда он выбегает из дверей наружу. Прочь отсюда и никогда не думать об этом вновь. На секунду он хочет, чтобы всё это оказалось сном, потому что разве это не означает, что он просто сумасшедший, умалишённый безумец? Господи Иисусе, перечисляет прилагательные, словно Зельда Фицджеральд.       Но с другой стороны, ему нисколько не навредит, если он останется ещё ненадолго и поговорит с Фрэнком. Он такой милый, от него мурашки бегут по всему телу, и да, он из двадцатых годов, но… Да, Джерард возвращается.       Но когда Джерард разворачивается и снова доходит до двери, она закрыта, и он понимает, вокруг стены повсюду усеяны граффити. И он понимает, что снова попал в своё время.       В конце концов, он находит телефонную будку с номером такси, и после этого уже не так и страшно добраться до дома. Хотя он всё ещё ходит в каком-то помутнении, даже не полностью осознавая, что сейчас он вернётся в квартиру брата и упадёт лицом в подушку.       Всё-таки, должно быть, он выпил слишком много шампанского, потому что он засыпает, не переодевшись в свою пижаму и бормоча себе под нос: «Что бы это ни было, мне нужно вернуться туда. Не могу поверить, что я встретил Хемингуэя. Эрнеста чёртового Хемингуэя. Зельда такая красивая. И Фрэнк, Иисусе, Фрэнк такой… Вау». ***       На следующий день Джерард пялится на свой омлет с опустошённым выражением лица. Он частично побаивается держать вилку в правой руке, иначе это может быть опасно.       Он полностью охвачен воспоминаниями прошлой ночи. Ему даже снился Фрэнк (но, конечно, пугает его то, что во сне не было Фицджеральда, а только Фрэнк в сером жилете). И всё это вновь заставляет задуматься, действительно ли это было на самом деле.       Но Джерард довольно-таки уверен, что это был не сон.       — Ты в порядке? — доносится голос Майки. Будто они с ним были в разных Вселенных, и Джерард буквально подпрыгивает на стуле от неожиданности. Кусочек ветчины падает с его вилки (когда он вообще взял её?) и приземляется на стол.       — Что? — замешательство Джерарда длится несколько секунд перед тем, как он выпрямляется и откашливается. — В смысле да, я в порядке, с чего мне быть не в порядке?       Майки пожимает плечами и садится за стол, со знающим видом переглядываясь с Алисией. Она тоже пожимает плечами, намазывая маслом кусочек хлеба.       — Не знаю, потому что ты страннее, чем обычно?       Джерард фыркает и с минуту внимательно смотрит на Майки, наблюдая, как он делает глоток кофе. Поставив чашку на место, он продолжает пялиться в ту же точку с таким видом, будто пытается разгадать смысл этого мира. В этот-то момент Джерард кивает и говорит:       — Точно. Это так на тебя похоже.       — Я побью вас обоих, если вы начнёте ссориться, — перебивает их обоих Алисия и откусывает кусочек хлеба с маслом. Она на самом деле выглядела бы угрожающе, если бы не крошки хлеба, застрявшие в уголках её губ. От этого она лишь выглядит забавно, но никак не разъярённо. В любом случае, её муж и его брат смотрят на неё достаточно долго, чтобы забыть о ссоре, в чём и был смысл.       — Ладно, — говорит Джерард, всё ещё смотря на Алисию, и только тогда отрывает взгляд, снова встречая глаза Майки. — Что ты подумаешь, если я скажу, что вчера встретил Эрнеста Хемингуэя?       Майки вскидывает бровь в адрес своего брата и склоняет голову вбок.       — Я бы подумал, что ты обдолбался.       Джерард щурит глаза.       — Это было всего один раз, и ты обещал никогда больше об этом не упоминать.       — Ребята, — снова перебивает их Алисия, будто в неё встроен специальный радар, который каждый раз сигнализирует ей о надвигающемся споре.       — Извини, малыш, — воркует Майки, и Джерард фыркает на это. — Но мой брат глупенький; ты ведь слышала, что он сказал. Встретил Эрнеста Хемингуэя? Правда, что ли?       — Для начала, ты и понятия не имеешь, — пытается перебить Джерард, но Алисия прерывает его.       — Я не говорю, что вообще когда-то слышала, чтобы подобное случалось, — говорит она и кладёт сделанный бутерброд на тарелку, прожигая Майки взглядом, — но Ходит легенда о том, что, если окажешься в полночь в церкви Сент-Этьен-дю-Мон, за тобой явится машина или любое другое средство транспорта и увезёт тебя в Париж, который ты сильнее всего хочешь посетить.       — Это легенда! Легенды никогда не сбываются, — моментально Майки начинает спорить, в то время как Джерард до крайности впечатлён французским акцентом Алисии, что блещет в её голосе, когда она упоминает название церкви. А потом… О, она упомянула церковь!       — Я был около какой-то церкви. И была как раз полночь! — почти что победно восклицает он, и по его лицу невольно расползается улыбка.       — Я же сказал, что ты потеряешься, — быстро выпаливает Майки. Его взбешённое лицо — ясный признак того, что он загнан в угол, очевидно, проиграв эту битву. — Как угодно, чувак, — в конце концов, говорит он, и его лицо, наконец, смягчается. — Просто в следующий раз возьми такси.       На этот раз Джерард перекидывается с Алисией взглядами со знающим видом, пока Майки едва ли не полностью погружает лицо в чашку с кофе. Приятно знать, что кто-то верит тебе, даже несмотря на то, что всё это благодаря какой-то легенде. Так или иначе, это значит, что прошлая ночь была так же реальна, как солнце над головой. И это также значит, что Джерард вернётся туда, к церкви, и лишь мысль об этом заставляет мурашки побежать вдоль позвоночника. В его мыслях возникает лицо Фрэнка, отчего мурашек становится ещё больше. ***       В эту ночь Джерард берёт такси. И это довольно парадоксально, потому что он просит водителя довезти его до церкви. И учитывая, что он всегда опаздывает всего на несколько минут, то удивительно, что на протяжении двадцати минут до полуночи он ходит туда-сюда по ступенькам церкви.       Он прижимает книгу к груди, как и всегда. Но в этот раз это не классика и не издание его любимого комикса в твёрдой обложке, а копия его собственного романа, который он пытается дописать уже долгое время. Одной ночи достаточно, чтобы идея, что кто-то, кого он боготворит, может увидеть его книгу и дать неплохую критику, завладела его разумом.       Когда пробивает полночь, и один громкий удар следует за другим, чувства Джерарда обостряются, и он останавливается посреди ступенек и внимательно всматривается в узенькую аллею, где днём ранее появился старенький Пежо.       Сегодня это другая машина. Джерард узнал не её, а лицо Хемингуэя, которое показывается из машины, и он машет Джерарду, чтобы тот присоединился к нему.       В этот раз Джерард не так сомневается. Он забирается в машину, пожимая руку писателю так, будто они друзья. Джерард должен признать, что скорее всего это потому, что он одет более подходящим образом. Спасибо Господи, что в Париже имеются винтажные магазины.       — Куда мы едем этой ночью? — спрашивает он и откашливается, усердно пытаясь спрятать книгу под рукой и проваливаясь.       — Мы едем к Гертруде Стайн, — уверенно отвечает Хемингуэй и мимолётно указывает рукой в направлении книги Джерарда. — Фрэнк упомянул, что ты писатель. Так что я отвезу тебя к ней. Она хороша в своём деле, она всегда критиковала мои работы. Ты согласен?       Джерарду сложно сконцентрироваться на том, что говорит Хемингуэй: всё его внимание сосредоточено на том, как он говорит. После каждого предложения почти что видимая точка, будто он хочет начать предложение с чистого листа.       Но он приходит в чувство и быстро кивает.       — Это… это просто удивительно, — но ему приходится закусить губу, чтобы не спросить, будет ли там Фрэнк.       Несколько минут поездки, и Джерард понимает, что заслушался рассказами Хемингуэя. Как оказывается, он не только пишет их, а ещё и рассказывает их, если чувствует в Вас хорошего слушателя. И, что ж, Джерард всегда был неплох в этом. И у него есть шанс, которого нет у других в эти дни — он может поговорить с Эрнестом Хемингуэем, может задавать ему вопросы, а может даже попытаться и разглядеть его.       Люди всегда высмеивают потерянное поколение. И в конце концов, когда Джерард находится в машине с Хемингуэем, он может увидеть, что всё это правда. Он видит весь тот вред, который был причинён ему, видит мёртвые тела, проплывающие в его глазах, он видит, как сильно он сдерживается, чтобы не упасть лицом вперёд. И Хемингуэй попадёт в ад, как и любой другой, кого заставляли убивать людей.       Это оставляет какое-то потерянное чувство в глубине души Джерарда, и оно не уходит от него всё то время, пока они у Гертруды Стайн. И кстати, нисколь не удивительно застать её за спором с Пикассо. К данному моменту встречать художников стало обычным делом.       К несчастью, Фрэнка здесь нет. Джерард хочет увидеть его вновь, это точно, и взрослая его часть даже не хочет убегать от того чувства. Кстати, та же часть, что напоминала Джерарду время от времени, что это легенда и что он должен отпустить её.       — Приходи через несколько дней, — говорит Гертруда, когда он вручает ей книгу. Не дожидаясь ответа, она садится в кресло с ней в руках и открывает её, вслух читая заголовок: — «I brought you my bullets, you brought me your love». Звучит неплохо, только слегка длинновато. Оставь так: необычные названия редко встречаются.       Джерард задерживает дыхание, когда она просматривает первые несколько страниц и хмыкает, но ничего о них не говорит.       — Я и так не хотел его менять, — замечает он, сжимая рукава своей белой рубашки.       — Ну же, — произносит Хемингуэй, неожиданно появляясь в комнате с сигарой во рту, — пойдём выпьем. Ты со мной? — с этими словами он кладёт руку Джерарду на плечо.       Один маленький вопрос — а там будет Фрэнк? — танцует у Джерарда на губах, но он снова игнорирует его. Тем не менее, он кивает, пожимая плечами.       — Почему бы и нет? Немного выпить никому не повредит.       Их путь до питейного заведения не долго, но он проходит в тишине, и у Джерарда наконец появляется время подумать. И ведь правда: раньше он всегда боялся показывать кому-либо свою работу, но сейчас эта мысль была позабыта на задворках сознания. Чёртов Фрэнк занял все его мысли.       Почему, чёрт возьми, Джерард так увлечён им? Он видел его всего один раз. Этого определённо недостаточно, чтобы влюбиться в человека, или всё же достаточно? В любом случае, он не настолько глуп, чтобы влюбляться в парня из прошлого века. Допустить, что всё это реальность, а не просто легенда, — это одно, но хотеть быть с кем-то из этой эпохи — сумасшествие. В этом есть что-то ещё. Что-то другое.       Но всё же лицо Фрэнка преследует Джерарда, как и весь день. И он не знает, что с этим делать. Правда. Он знает лишь, что побороть эту тягу ему не по силам. Ему нравится то, как Фрэнк говорит и двигается, нравится, как двигаются его губы, нравится его лицо. Подобные вещи случаются постоянно — за кого-то просто сразу же цепляется глаз, но, к несчастью, это случилось сейчас, в двадцатые.       После того, как они входят в небольшой бар и Джерард заказывает себе тот самый напиток, всё становится гораздо проще.       Ему нравится парень из двадцатых годов? Так и пусть будет так, ведь вероятность практически нулевая, что Фрэнк окажется геем, да и кому какая разница? Влюбляться разрешено всегда.       Но его уверенность слегка слабеет, когда открывается дверь и входит семья Фицджеральд; и, конечно же, Фрэнк с ними. Джерард не уверен, хорошо это или плохо, и на секунду он уверен, что должен сбежать снова.       Прежде чем он сможет сбежать — потому что судьба та ещё шлюха, — Фрэнк замечает его и говорит что-то Фицджеральду. Он моментально находит Джерарда в толпе и направляется к нему. И лишь останавливается у бара, чтобы заказать ещё виски.       Ожидание, пока Фицджеральд с Фрэнком под боком подойдёт к Джерарду, кажется бесконечным. Джерард, кажется, ещё никогда так не нервничал: не только из-за Фрэнка, но ещё из-за того, что Фрэнсис Скотт Фицджеральд долгие годы был его идолом.       — Привет, — говорит Фрэнк с робкой улыбкой на лице и да, как и вчера голос Фрэнка завораживает Джерарда. — Джерард, это Скотт Фицджеральд, чью жену ты встретил вчера. Скотт, это Джерард… — он замолкает, выглядя удивлённым, когда к нему пришло осознание, что он не знает фамилии Джерарда.       — Уэй. Джерард Уэй, очень приятно, — быстро произносит он и протягивает руку, которую Скотт принимает и довольно сильно пожимает.       — Итак, будучи писателем, вы находите Париж вдохновляющим? Потому что я, если честно, нет. Не поймите меня превратно, если бы я мог восхищаться улицами и проводить вечер, гуляя по ним и вдыхая их атмосферу, это, безусловно, одухотворило бы меня! Но в Париже всегда есть что-то поинтереснее, чем можно заняться, не находишь?       Джерард моргает и находит лицо Фрэнка на секунду, лишь чтобы убедиться, что он улыбается. Сразу же после этого он переводит внимание на Скотта, а его щёки горят.       — Кстати, я здесь всего лишь несколько дней, но так ничего не написал, это правда.       Фицджеральд улыбается, будто для него великое наслаждение видеть, как теория подтверждается на другом человеке, а затем меняет тему разговора.       — Какие же несчастья привели тебя к писательству?       — Это не несчастья, не совсем, — Джерард смеётся и лениво потирает подбородок. — Я тонул в книгах, будучи ребёнком, и мне было привычно продолжать в том же духе. Да и книги — единственная вещь, с которой мне уютно.       Скотт кивает.       — Что ж, да, это и есть часть красоты всей литературы, — говорит он задумчиво. — Ты осознаёшь, что всё то, что принадлежит тебе, принадлежит и остальным, что ты не одинок и не изолирован ото всех. Ты — их часть.       Джерард внимательно смотрит на него где-то около минуты, и он, может, пялился бы и ещё дольше, если бы Фрэнк не решил сказать хоть что-то в первый раз с того момента, как их представили друг другу.       — Если ты настолько обожаешь литературу, почему ты думаешь, что только несчастья могут привести к писательству? — недоумённо спрашивает он, и ухмылка расползается по его лицу. Он переводит взгляд на Джерарда и с радостью замечает его приятно удивлённое лицо.       — Я, честно, понятия не имею, почему дружу с тобой. Ты придумываешь худшие вопросы, мне они не нравятся.       Фрэнк морщится и пожимает плечами.       — Ты знаешь меня. Да и несмотря на то, что я не пишу, я ещё тот засранец, — говорит он, заставляя Фицджеральда засмеяться.       Скотт приоткрывает рот снова, желая возразить что-то, но кто-то зовёт его по имени, отвлекая его. Все трое поворачивают головы в направлении голоса и видят леди в красной сверкающей тиаре, которая с улыбкой на лице машет Фицджеральду.       — Джентльмены, не могли бы вы меня извинить, — тихо говорит Фицджеральд с улыбкой на лице и, не дожидаясь их ответа, направляется к своей леди.       Джерард особо не задумывается об этом, главным образом потому что он слишком занят мыслями о том, как близко к нему находится Фрэнк. Тот лишь качает головой и будто бы с раздражением комментирует:       — Зельда сейчас устроит сцену. Как же Фицджеральд не видит, как она ревнива, и всё же продолжает заигрывать с каждой неплохо выглядящей девушкой, на которую кладёт глаз?       Джерард отпивает свой напиток — это просто тоник, но, если честно, он намного лучше, чем алкоголь в его время — и хмыкает.       — Думаю, тебе известны ответы на все вопросы, которые ты задаёшь, но лишь хочешь услышать мнение других.       Сложно не заметить румянец, вспыхнувший на щеках Фрэнка после этого, даже несмотря на то, что он слегка склоняет голову.       — Ты очень странный, Джерард Уэй.       Джерард фыркает и кивает.       — Ага. И ты даже не знаешь меня в реальной жизни, — замечает он, не понимая, что говорит, но, как только слова вылетают из его рта, он даже не сожалеет об этом: может, это просто алкоголь, но кто знает? А может, Фрэнку нравятся загадочные люди.       Фрэнк поднимает глаза и, прищурившись, смотрит на него, слегка переминаясь с ноги на ногу.       — Не прогуляешься со мной? — неожиданно спрашивает он, и даже несмотря на то, что, скорее всего, это просто дружеское приглашение на ещё более дружескую прогулку, Джерард несколько раз моргает, и его губы слегка приоткрываются. Он уверен (даже не имея понятия почему), что Фрэнк готов к чему-то: то ли блеск его глаз, то ли робость на его лице, но что-то в лице Фрэнка меняется, и Джерард замечает это. Фрэнк выглядит таким маленьким в его чёрном поношенном пиджаке от костюма, и от этого он выглядит ещё милее.       Джерард собирает сознание по кусочкам несколько секунд до того, как Фрэнк может понять, что он психически болен, и он переводит глаза к двери, где висят часы. Должно быть, на его лице показался ужас, когда он видит, что там уже почти половина второго.       — Мне бы очень хотелось, — говорит он, отвечая на предложение Фрэнка. — Но уже слишком поздно. Мне нужно идти.       — Ты снова сбегаешь от меня! — восклицает Фрэнк расстроенным голосом, даже несмотря на то, что он всё ещё пытается сохранить маску восхищённости на своём лице.       — Оу, — произносит Джерард и проводит пальцами по волосам. — Прости, я убежал в прошлый раз. Это было… Хэй, что, если мы погуляем завтра? Можем встретиться здесь, только после полуночи.       Вначале лицо Фрэнка выражает непонимание, будто он ждал, что Джерард объяснится, но, когда предложенный план доходит до него, его лицо светлеет, и он, ни капли не сомневаясь, кивает.       — Это сделка! Я буду здесь. Но да защитит тебя Господь, если ты не покажешься… Я расскажу Хемингуэю, а ты знаешь, как он любит кулачные бои.       Счастливый смешок слетает с губ Джерарда, и когда он смотрит на Фрэнка, то замечает, что тот смотрит на него. Это заставляет его сделать серьёзное лицо, и он кивает лишь с лёгкой улыбкой, затрагивающей только уголки его губ.       — Нет нужды угрожать мне, я точно буду здесь.