3
28 мая 2015 г., 21:42
После ещё нескольких дней поцелуев и совместных прогулок Джерард понимает, что совершенно потерялся в своих мыслях. Это не совсем воспоминания, и он не всегда мысленно возвращается к минутам, проведённым с Фрэнком (хотя и это тоже случается), — это что-то ещё, и оно крадёт у него часть мыслей.
Когда он не спит и не пишет — а пишет он словно сумасшедший после того, как начался весь роман с Фрэнком, — он пытается найти решение и их ситуации, а это задание непростое. Он хочет, чтобы Фрэнк был рядом столько, сколько возможно, потому что его присутствие заставляет Джерарда думать обо всём хорошем и забыть об остальном.
Эта мысль продолжает доставать Джерарда, но, если сказать по-честному, у него есть и проблемы поважнее: например, как улучшить эти отношения.
Фрэнк — парень из двадцатых годов двадцатого века. С этим, конечно же, Джерард никогда не сталкивался, и поэтому для него это — неизведанная территория. Да, теперь Фрэнк всё знает, и они вроде как доверяют друг другу, но всё же что, если — говоря гипотетически — Фрэнк хочет сократить этот временной промежуток между ними? Есть ли вообще способ это сделать, или они всегда будут видеться после полуночи?
И неожиданно он мечтает увидеть лицо Фрэнка в дневном свете. Ведь люди выглядят иначе в свете фонарей, не говоря уже о том, как они смотрятся при выключенном свете.
По прошествии, кажется, целой вечности Джерард наконец придумывает кое-что — на самом деле, идя до дома после очередной ночи с Фрэнком. Да, всё дошло до того, что ему даже не нужно брать такси до дома: он знает улицы наизусть, они впечатались в его память так, что он мог пройтись по ним, будучи слепым.
Он чрезвычайно взволнован новой идеей и очень хочет воплотить её в жизнь прямо сейчас, но план включает в себя разговор с Алисией, но посреди ночи она уж точно не разделит его радости.
Так что Джерарду приходится отложить это на следующий день. О, и да, когда он просыпается, то внезапно боится предстоящего разговора. Будто бы после сна весь его былой энтузиазм превратился в трусость.
Но когда Майки уходит на работу, Джерард уговаривает себя выйти из комнаты и присоединиться к Алисии на кухне. Действительно удивительно, как Майки умудрился найти девушку, которая любит ужастики, а при этом ещё и умеет прекрасно готовить.
— Эй, Ал, — почти что застенчиво пищит он, стоя в дверях. Она поворачивается; выглядит Алисия довольно причудливо со сковородой в левой руке, или, может, это потому что на ней надеты старые потрёпанные джинсы и футболка Oistillers.
Свободной рукой она поправляет волосы и мило улыбается.
— Эй. Тебе что-нибудь нужно?
— Что, я не могу прийти сюда и поговорить с тобой, только потому что я хочу? — спрашивает Джерард, звуча буквально обиженно. Конечно, Алисия со своим устрашающим радаром чувствует неладное между строк.
— Точно, — она фыркает и разворачивается обратно к плите. — Ну, и что? Мне нужно присесть или можно доготовить обед?
Джерард закусывает губу и подходит ближе к столу, а затем вздыхает.
— Было бы, на самом деле, просто прекрасно, если бы ты могла остановиться на несколько минут и присесть. Но если только тебе несложно, я имею в виду.
Она мимолётно оглядывается на него, будто бы чтобы проверить обстановку, и когда она видит, что он стоит на месте с неуверенным выражением лица, она тоже вздыхает и кладёт ложку. Она вытирает руки о деним джинсов, что определённо придаёт ей вид нетипичной домохозяйки, и падает на стул за столом.
— Итак, сядь. И вываливай всё, — Джерард кивает, и, даже несмотря на то, что Алисия спешит, потому что он прервал её посреди дела, она никак не показывает этого.
— Итак, — повторяет за ней Джерард и вздыхает, положив обе ладони на деревянный стол. Несколько секунд он ведёт борьбу с собой перед тем, как поднять на неё взгляд. Довольно сложно говорить обо всём этом и не разглашать секрет, но, всё же, не то чтобы он хочет рассказывать ей о том, что он в отношениях с парнем, которому сейчас уже примерно сто лет. — Помнишь легенду, о которой ты мне рассказывала?
Алисия хмурится, но спустя минуту кивает.
— Ты про церковь Сент-Этьен, да? Та, которая имеет к тебе отношение?
— Точно, — быстро произносит Джерард, чтобы сделать её последний комментарий незаметным и будто бы несуществующим. — Я всё думал, говорится ли в легенде что-нибудь о том, что можно остаться в той эпохе, в которую она доставляет тебя?
Алисия сощуривается, и это очевидно, что она на грани, чтобы не спросить Джерарда, зачем ему знать именно это. В конце концов, она решает не спрашивать, хотя вместо этого и рассказывает всю легенду.
— В ней говорится, что как только ты оказался в той эпохе, в которой хотел, то ты можешь остаться в ней, только если хочешь этого достаточно сильно. Ну, если ты однажды будешь полностью уверен в том, что хочешь остаться там, то ты застрянешь там бесповоротно.
— Правда?
Но до того, как он успевает задать другой вопрос, Алисия больше не сможет сдерживаться и выпаливает:
— Джерард, зачем тебе нужно об этом знать?
На секунду Джерард сомневается — так, будто бы действительно подумывая сказать ей правду. Мысль поделиться этим с кем-нибудь соблазнительна, но в конце концов, он закусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы ничего не сказать. Хотя сомнений достаточно. Алисия со своей способностью читать лица людей и их жесты, скорее всего, будет в состоянии сложить полную картину.
— Незачем, просто интересно. Простое любопытство, — говорит он, даже несмотря на то, что знает, что незачем. Он быстро встаёт со стула, направляясь обратно к двери, когда Алисия останавливает его ещё одним высказыванием:
— Просто на случай, если тебе интересно, — начинает она. — Легенда также говорит о том, что ты можешь взять кого угодно из того времени в своё время. Это работает в обоих направлениях, пока церковь стоит здесь. Ты можешь путешествовать и туда, и сюда.
Черты лица у Джерарда смягчаются, когда она заканчивает, и что-то в нём расслабляется — узел, который до этого момента был крепко завязан, развязывается.
— Спасибо тебе, Ал.
— Я же не пожалею, что рассказала тебе об этом, да? — убеждает она сама себя, смотря Джерарду прямо в глаза.
Он качает головой.
— Нет, не волнуйся, — говорит он с ухмылкой на лице и очередным благодарным взглядом, а затем убегает обратно к себе в комнату.
Это открывает перед ним новую перспективу. И это нечто совершенно новое, будто бы перед ним открылись врата. Он может сделать столько всего! Он может предложить Фрэнку прийти сюда, может, показать ему новый Париж, Лувр… Да всё! И даже несмотря на то, что следующая мысль, что всплывает у него в голове, слишком смелая, он всё равно не может не ухватиться за неё на пару мгновений.
Что, если он решит остаться в эпохе Фрэнка? Или, ещё лучше, — что, если Фрэнк решит остаться во времени Джерарда? А учитывая, что их отношения — это просто малыш в подгузниках, то он, скорее, не станет упоминать об этом перед Фрэнком, но… Но он ничего не может поделать, он грезит этим.
Каково бы это было, если бы они были вместе каждый день? Джерард представил бы Фрэнка всей новой литературе, и они могли бы смеяться над плохими книгами вместе… Срань Господня, они же смогли бы сходить в кино! Все кинотеатры закрыты в полночь, когда они встречаются, так что кино они никогда не смотрели. Но если бы они действительно были вы вместе, то могли бы столько всего вместе перепробовать…
Но да, это слишком рискованно. Может, у них ничего не получится, хотя это и кажется маловероятным. Джерард не может мечтать о лучшем человеке для себя, и ему нравится думать, что Фрэнк думает о нём так же.
И всё же, беседа с Алисией принесла свои плоды, хотя и мысли, бушующие у Джерарда в голове с ненормальной скоростью, преследуют его. И ему нравится каждая из них, главным образом, потому что в каждой есть Фрэнк.
Каким-то образом они дарят ему ощущение, что они на самом деле реальны и не закончатся друг для друга ужасающими расплывчатыми воспоминаниями.
***
Человек должен осмелиться
быть счастливым.
Гертруда Стайн
В эту ночь Джерард, проще говоря, немного взволнован. Конечно, разнообразные чувства смешиваются в один гигантский ком, потому что забирать свой роман у лучшего редактора двадцатых годов — большое дело для него, но в действительности же он рад этому. Зельда Фицжеральд отвозит его сюда — или, ну, составляет ему компанию, — но это довольно короткая поездка. Они добираются до неё менее, чем за пятнадцать минут, может, потому что сегодня нет пробок. Проходя внутрь, Джерард наконец чувствует волну тошноты, омывающую его. Что, если он ей не понравился? Что, если она посоветует ему перепечатать больше половины романа? Что, если она думает, что это ужасное дерьмо? У него не остаётся так уж много времени для подобных мыслей, потому что в коридоре его приветствует улыбающееся лицо Гертруды Стайн. — Уэй, а я всё думаю, когда же ты вернёшься. — Я… я не хотел Вас подгонять, — застенчиво восклицает он и следует за ней в главную комнату, наблюдая, как она садится в своё кресло. Она берёт копию романа Джерарда со стола и протягивает её ему, даже не утруждаясь снова встать. — Всё остальное было настолько же неплохо, как и заглавие, — комментирует она и переплетает пальцы, кладя руки на колени. — Немного необычно, может, потому что везде научная фантастика. Некоторые места я выделила красным и предложила кое-что, но стиль хорош, и если ты закончишь книгу вроде этой, у тебя выйдет нечто стоящее. С поиском хорошего издателя проблем возникнуть не должно. Джерард, если по-честному, совершенно переполнен чувствами. Он хочет отпустить книгу из своей некрепкой хватки и вместо этого обнять Гертруду. Невозможно ответить на что-то такое — всё, о чём он может думать, так это о том, что все попытки стоили того; ночи бесконечных разочарований и стираний одного предложения за другим. Это всё того стоило, потому что Гертруда, блять, Стайн говорит, что у него хорошая книга. — Правда? — пищит он, а его голос слегка дрожит. — А что насчёт сюжета? Не слишком много всего? В смысле, кажется, в литературе всегда много убийств, но… — Я бы не волновался по этому поводу, — говорит глубокий голос, и, когда Джерард оборачивается, то видит Хемингуэя, который стоит в дверях. — Я тоже прочёл его, и могу сказать, что у тебя довольно своеобразный стиль в описании смерти… Но мне понравилось. Было что-то ещё, что я посчитал совершенно неправильным. — И ч… что это? — снова заикается Джерард, словно школьник. Он определённо не готов к тому, чтобы Хемингуэй критиковал его работу. — Ты неискренен со своими персонажами, — говорит Хемингуэй и подходит ближе. Подступив к Джерарду, он кладёт ему руку на плечо в дружеском жесте и добавляет: — Ты написал много страниц о том, почему они хотели убить друг за друга и умереть вместе, но это ощущается неправдиво. Это не то, чего хочет от тебя литература. Ты знаешь, что ты должен делать? — Ты снова говоришь, как репетитор, — говорит Гертруда с едва заметным удовольствием, но Эрнест не замечает её. Он лишь ждёт, пока Джерард покачает головой, что и происходит секундой позже. — Всё, что тебе нужно, так это написать одно-единственное правдивое предложение. Напиши наиправдивейшую мысль, которую только знаешь. Поверь мне, — он ухмыляется и даже подмигивает Джерарду, который ощущает своё неистовое сердцебиение. — Могу пообещать, что попытаюсь, — отвечает он, потому что, очевидно, этого от него и ждут. Кажется, этого достаточно, или именно это Хемингуэй хотел услышать, потому что он кивает в немом согласии. — Вот так. Попытайся никого никогда не убивать. А теперь я должен отвезти тебя в клуб; думаю, тебе захочется повидаться с друзьями этой ночью. Когда Хемингуэй говорит «клуб», он на самом деле его и имеет в виду. Это джаз-клуб, в котором Джерард никогда не бывал прежде, и у него по всему телу бегут мурашки, когда он впервые осматривается там. Всё заведение одаряет его атмосферой выпивки. Не то чтобы он не привык к клубам, но всё же от звучания пианино и саксофона по его телу бегут мурашки, и неважно, куда бы он ни отвёл глаза, он везде видит, как кто-то подносит бокал к губам. Всё это выглядит так расслабленно, а не так, как в наши дни — вульгарно и пошло. Джерард умудряется повеселиться ещё до того, как встречается с Фрэнком. Он заговаривает со случайной француженкой, но она очень плохо знает английский, но тем не менее, с ней весело общаться. Они просто обсуждают её роман с Пикассо, когда вокруг талии Джерарда обвивается чья-то рука, и когда он поворачивает голову, то видит, как Фрэнк вскидывает на него бровь. Он извиняется перед Адрианной — это имя этой девушки, или, по крайней мере, так она сказала — и поворачивается, целуя уголок его губ. Он может это сделать, потому что свет приглушён, а комната наполнена сигаретным дымом, который сохраняет всё во мгле. — Я ужасно скучал по тебе сегодня, — шепчет Фрэнк, и с его губ срывается тихий вздох, когда он отстраняется. — Мне нужно выпить, пошли со мной. Они проходят почти всё помещение и останавливаются около бара, где Фрэнк просит сухой мартини. На некоторое время они решают остаться здесь перед тем, как исчезнуть на улицах (или в квартире Фрэнка, на что надеется Джерард), так что они в конце концов занимают два высоких стула. — Ну, ты же знаешь, что я тоже по тебе скучал, — говорит Джерард с ухмылкой, не в состоянии оторвать взгляда от картины перед собой. Когда это алкоголь стал таким соблазнительным? Потому что то, как губы Фрэнка ловят край бокала — практически порно для Джерарда. — Но я выяснил кое-что полезное сегодня. — Что именно? — спрашивает Фрэнк, ставя бокал на барную стойку. — Боже, это мне и нужно. Сегодня был плохой день. — Что ж, — начинает Джерард, проверяя, чтобы бармен не слушал. — Во-первых, я получил книгу от Гертруды Стайн, но это даже не самая важная часть, — Фрэнк снова вскидывает на него бровь, протягивая руку и вырисовывая кружочки на тыльной стороне руки Джерарда. — Я поговорил с женой моего брата про ту легенду, о которой я тебе рассказывал. Взгляд Фрэнка сразу же становится куда заинтересованнее всего в одно мгновение, когда Джерард произносит это, и он сразу же на какое-то время замирает. — И что ты выяснил? — интересуется он тихим голоском и моргает. Робкая улыбка Джерарда слегка приободряет Фрэнка, и его напряжённое выражение его лица смягчается. — Что, если я покажу тебе Париж? — загадочно спрашивает Джерард и опирается о барную стойку. — Что ты имеешь в виду под «покажешь Париж»? — спрашивает Фрэнк, а на его лице отражается недоумение. — Я имею в виду, мой Париж, — восклицает Джерард и ждёт реакции Фрэнка практически нетерпеливо. Он чувствует, как под кожей танцуют и бегают муравьи, потому что это откровение заставляет его вздрогнуть, и он хочет начать прыгать, будто он под кайфом. Глаза Фрэнка неосознанно расширяются, когда до него доходит. — Ты серьёзно? Это правда возможно? — его голос дрожит от радости и волнения. — Она говорит, что да, — подтверждает Джерард и улыбается, борясь с сильным желанием взять Фрэнка за руку. — Ну, так ты пойдёшь? Тебе придётся подождать до полуночи, как я всегда и делаю, но я буду ждать тебя, и я… Фрэнк перебивает его, разражаясь смехом. — Да! — счастливо восклицает он и кивает, чтобы подтвердить своё намерение. — Да, конечно, я приду! — Правда? — пищит Джерард практически неуверенно. Он хотел, чтобы Фрэнк, по крайней мере, был восхищён, но всё же как-то не верится, что кто-то так сильно хочет провести с ним время. Не упоминая уж того, что это Фрэнк. — Да, правда! — убеждает его Фрэнк и ещё раз быстро отпивает свой напиток. Он практически сразу теряется в этой мысли. — Я хочу, чтобы ты показал мне, как изменился Париж. И я хочу, чтобы ты показал мне, где живёшь, и… Эй, можешь достать мне кое-что? Джерард прищуривается, думая, что Фрэнк сейчас попросит какие-нибудь наркотики, которых у них здесь, в двадцатых, нет, и подозрительно спрашивает: — Что ты хочешь? — Хочу, чтобы ты принёс мне одежду, которую вы носите в вашем времени, — восклицает Фрэнк с победой, написанной на его лице. — Я понятия не имею, как она выглядит, но я помню, что ты смотрелся особенно, когда мы впервые встретились. Можешь это сделать? Я, конечно, отдам тебе деньги, которые ты на это потратишь. Джерард качает головой, смеясь внутри себя над мыслью, что Фрэнк будет бегать по своему Парижу в поисках кого-то с евро. — Фрэнки, это необязательно, — утешающее говорит он. — Конечно, я достану тебе одежду. Как ты хочешь выглядеть: как джентльмен или как мятежник? — спрашивает Джерард и оглядывает Фрэнка сверху вниз, начиная с его почти что аккуратной причёски и заканчивая его чёрными ботинками. Фрэнк, кажется, на секунду сомневается, но затем ухмыляется и говорит: — Как мятежник. Джерард хихикает и склоняет голову, чтобы скрыть румянец, который прокрадывается на его лицо без какой-либо определённой причины. — Ты действительно так рад увидеть, как мы разрушили этот прекрасный город? Фрэнк пожимает плечами, играя со своим бокалом на барной стойке, очевидно, избегая взглянуть на Джерарда. — Важен не город, а то, что я смогу увидеть твой мир. Конечно же, я рад этому. Джерард решает, что это лучшее, что Фрэнк мог сказать. И только позже этой ночью, когда Фрэнк прокладывает дорожку поцелуев вниз к торсу Джерарда, когда тот думает кое о чём, поверхностно дыша, он сжимает плечо Фрэнка и заставляет его посмотреть на него. — Эй, ты сказал, что для тебя это был действительно плохой день. Почему? Фрэнк несколько раз моргает, будто бы удивляясь, что Джерард заметил такую крошечную деталь, и облизывает свои опухшие губы. Он кладёт руки на обнажённые руки Джерарда и отвечает: — Просто прошлой ночью меня мучили ночные кошмары. И как я и сказал, я скучал по тебе. — О чём были эти кошмары? — спрашивает Джерард, и через него проносится неожиданная волна страха. Он молчит и не жалуется, когда Фрэнк залазит прямо на него. — Что ж… — Фрэнк замолкает, поддерживая себя на локтях над грудью Джерарда. — Мне снилось, что до сих пор шла война. И я жил здесь, а затем однажды какая-то армия, не знаю, какая, зашла в город и окончательно разрушила церковь. Знаешь, которая доставляет тебя каждую ночь сюда. И мне снилось, что я больше никогда тебя не увижу. От этого у Джерарда вдоль позвоночника бегут мурашки, не говоря уже о том, что ему до сих пор жарко, как и в последние несколько минут. — Блять, Фрэнки, — говорит он, пробегаясь кончиками пальцев по краю лопатки Фрэнка, — мне так жаль. Фрэнк жалко улыбается, но эта улыбка вскоре исчезает. Внезапно рот Фрэнка приоткрывается, и он наклоняется ближе. — Всё в порядке, теперь ты здесь, — говорит он и целует его губы вновь.***
Идёт четвёртый час утра, когда Джерард в тысячный раз проверяет время, всё ещё не в состоянии заснуть. Всё, что он может слышать, так это слова Фрэнка: «Да, да, конечно, я приду!», отчего он слишком широко улыбается, чтобы вот так уснуть. Даже после нескольких часов он всё ещё может почувствовать губы Фрэнка на своих, он может вдыхать его и зарываться в его волосы; Фрэнк повсюду рядом с ним, и Джерард прекрасно знает, что никак не может прекратить их безумие. Ощущение, будто он впервые видит настоящие цвета, и все они мерцают на лице Фрэнка. После нескольких минут, как Джерард пытается держать глаза закрытыми, он сдаётся и встаёт с нагретой кровати. Он раздумывает над тем, чтобы принять холодный душ, но его взгляд падает на ноутбук, лежащий на столе, и он направляется к нему, даже не раздумывая. Включив его, Джерард ждёт, когда он загрузится: чёртовы старые и медленные ноутбуки. Когда это происходит, он открывает вордовский документ с его так называемым романом и пролистывает вниз до последнего предложения, которое он написал днём ранее. Его глаза уставшие, а не беспокойные, как тело, но он ухитряется вернуться к занятию и перечитать несколько глав, пытаясь уловить то, что показалось бы неестественным. Сконцентрировавшись на этом, он может понять, из чего исходил Хемингуэй: действительно кажется, будто он не связан со своими персонажами, будто не хватает чего-то важного. Может, это всё из-за такого позднего часа, а может, это из-за того, что он сейчас в таком состоянии, но, в конце концов, он пялится в экран, не в состоянии написать ничего лучше. Когда наступает практически пять утра, он пожимает плечами и печатает первую вещь, которая приходит ему на ум. «Я не в состоянии формулировать нормальные предложения, потому что чувства одурманили меня». Затем он стирает его и ухмыляясь, пишет вместо этого: «Я влюблён во Фрэнка». Только после того, как он несколько раз читает предложение вслух, к нему приходит осознание, что это, вероятно, самое правдивое предложение, которое он когда-либо знал. Ночь, которую Джерард считает важнейшей ночью всей его жизни, случается несколькими днями позже. И он снова слишком рано ходит вокруг церкви Сент-Этьен. У него буквально болит грудь от того, что её сжимает, и от нервов. Джерард едва ли может сдержать себя в руках, прогуливаясь по аллее неподалёку после полуночи. Он чувствует себя так, будто у него биполярно-аффективное расстройство: одна его часть уверена, что Фрэнк обязательно будет здесь, а другая — что план не удастся. Как бы то ни было, первая часть оказывается права. Улица сворачивает налево перед тем, как он может полностью разглядеть церковь, но когда он наконец убеждается в этом — Фрэнк стоит там; выглядит он слегка потерянным. — Фрэнк? — зовёт Джерард, и, когда Фрэнк замечает его, этот потерянный взгляд исчезает и заменяется широкой улыбкой. Она расплывается по всему лицу Фрэнка, и, насколько Джерард может видеть, она наполняет и его глаза. — О мой Бог, я думал, что попал не в то время, когда нигде не увидел тебя, — Фрэнк усмехается и буквально подпрыгивает ближе к Джерарду, приподнимаясь на носочках, чтобы приветственно поцеловать его. После этого Джерарду необходимо несколько минут, чтобы оценить, как Фрэнк принарядился. Он слегка поиграл с одеждой, которую он ему принёс, и приготовился к тому, чтобы идти туда, куда они собирались, — на самом деле, Джерард планирует взять Фрэнка с собой на концерт, если всё получится. Панк-рок концерт, если быть точным. Так что на Фрэнке надеты рваные джинсы, красная футболка и кожаная куртка. И Господи Иисусе, в этом прикиде он выглядит буквально поразительно. — Ты бесподобно выглядишь, — признаёт Джерард и краснеет, благодарный темноте улицы за то, что Фрэнк не может увидеть этого. — Правда? — спрашивает Фрэнк и глазами молит о ещё большем воодушевлении. — Я чувствую себя так странно во всём этом. Я ни к чему этому не привык. Я… я даже не могу поверить, что я на самом деле здесь. Куда мы идём? — Я веду тебя в клуб, — сообщает ему Джерард и протягивает руку, чтобы взъерошить волосы Фрэнка. Когда он пытается стукнуть Джерарда по руке, Джерард добавляет: — Что? Тебе лучше, когда волосы взъерошены. Фрэнк хихикает и оставляет всё так. Джерард серьёзно горд прогуливаться с кем-то таким, как Фрэнк, не упоминая уже о том, что он чувствует, когда он собирает всю свою храбрость и берёт Фрэнка за руку. Вначале Фрэнк неугомонен: он всё продолжает спрашивать Джерарда, нормально ли делать это на людях, но тот убеждает его, что это нормально в любой момент. Он даже не устаёт от этого: он может повторять это день и ночь. Если бы он мог, он бы останавливался на каждом углу каждой улицы, чтобы разделить маленький поцелуй, но это было бы слегка слишком. Ощущение, будто они добираются до клуба вечность, и Фрэнк спрашивает его обо всём, даже о машинах и о зданиях из стекла, а последнее как раз оставляет его крайне удивлённым, но, в конце концов, они добираются до места. Билеты дешёвые, так как это местная группа, и они не такие уж популярные, но они панки, так что сойдёт. — Пойдём, я куплю тебе пива, — предлагает Джерард и тащит Фрэнка за собой к бару. Обычно рядом с Фрэнком он чувствует беспокойство — или это было так лишь в начале, — но сейчас он абсолютно уверен во всём. И он думает, чувствует ли Фрэнк то же самое, когда они в двадцатых, но он не хочет спрашивать у него об этом. Видеть Фрэнка с усами, возможно, самая милейшая вещь, которую Джерард вообще имел возможность наблюдать, но он изо всех сил старается не смеяться над этим. — Вот, — говорит он и вместо этого вытирает пиво. Фрэнк застенчиво благодарит его. Когда группа начинает играть, всё становится чуть жёстче. Фрэнк сначала не хочет присоединяться к мош-питу, но Джерард сжимает его руку и заставляет его пойти туда, зная, что Фрэнк чуть позже не пожалеет об этом. И действительно, Фрэнк совершенно теряется в музыке. Она громкая и хаотичная, и, когда Джерард не слишком занят, пытаясь не умереть в толпе, он может видеть, что Фрэнк полностью наслаждается ею. Он ещё никогда не видел его более беззаботным и счастливым, это уж точно. Даже когда Фрэнку случайно заезжает в лицо крепкий на вид парень, тот всё ещё улыбается и говорит, смеясь: — Всё в порядке, мужик! К концу концерта они сближаются и на секунду держатся за руки, но толпа настолько оживлена, да и руки у них настолько потные и скользкие, что они разъединяются. В концерте нет ничего такого, чего Джерард раньше не испытывал, но он здесь с Фрэнком, и это куда улучшает ситуацию. От этого он даже решает купить настоящую копию альбома группы, которая, если честно, по-настоящему странная, учитывая их дерьмовый стиль. — В эти дни вся музыка звучит так? — орёт Фрэнк, когда сет группы наконец заканчивается и они могут поговорить. — Блять, если это так, то я остаюсь здесь! Джерард усмехается. — Тебя кто-то напоил? — спрашивает он, стараясь звучать подозрительно. Фрэнк качает головой — хотя кажется, что он делает это больше для того, чтобы стряхнуть весь пот, потому что его волосы мокрые насквозь, — и снова смеётся. — Это не ответ на мой вопрос! — восклицает Фрэнк, и Джерард списывает это на избыток эндорфинов. — Нет, не вся музыка такая, — затем отвечает Джерард, вспоминая все дерьмовые песни, которые крутят по радио. — Тебе на самом деле понравилось? — Я просто нахрен влюбился в них, Джи! — счастливо выкрикивает Фрэнк и взъерошивает его волосы, как он делал это с волосами Фрэнка чуть ранее. Весьма непривычно слышать это от Фрэнка со всеми этими словечками, но это довольно забавно. Он знает, что это всё лишь из-за совершенно нового опыта для него, но это слишком ярко и живо. Когда они выходят наружу, Фрэнк скидывает с плеч кожаную куртку и закидывает её себе на плечо. — Куда ты хочешь пойти? — спрашивает Джерард; его тело расслаблено и немного уставшее от всех танцев и прыжков. Он рад, что сумел остаться абсолютно трезвым на эту ночь — было бы весело, если бы они напились вместе, но так куда лучше. — В какое-нибудь место, где в это время спокойно? — предлагает Фрэнк, и Джерард просто кивает, переплетая их пальцы. В конце концов, всё заканчивается тем, что они снова гуляют вдоль Сены, и это напоминает Джерарду их первую ночь, проведённую вместе. Пытаясь узнать друг друга получше, Джерард делает первый шаг — этот момент всё ещё свеж и чист в его памяти. — Хэй, я отведу тебя на мост любви, как насчёт этого? — неожиданно решает Джерард. — Мост? — стонет и хныкает Фрэнк. — Только если я смогу там посидеть. Думаю, мои ноги либо гниют, либо хотят сбежать от меня куда подальше. Джерард фыркает на это и кивает. — Да, сможешь посидеть там. Они недалеко от моста, так что они добираются до него менее, чем за десять минут. Джерард в действительности пытается показать Фрэнку всё значение моста любви, со всеми висячими замками, которые повесили на него влюблённые пары в знак вечной любви, но это безнадёжно. Фрэнк направляется прямо к первой лавочке и садится на неё, вновь завывая — в этот раз от наслаждения. И Джерард не так уж невольно присоединяется к нему и садится рядом. — Уже почти половина третьего ночи, а люди всё ещё прогуливаются мимо, — замечает он и провожает взглядом парочку. Фрэнк кивает и рукой потирает лоб, и ещё больше усталости отпечатывается у него на лице. — Да. Я думал, что Париж в двадцатых годах был передвижным празденством, но сейчас он куда живее. Мне это нравится. Город живёт согласно своему назначению… Всё же, так Париж выглядит ярче. Джерард пялится в никуда, пока Фрэнк говорит, слушая, как по Парижу танцует Сена со свойственным ей уродством и красотой. — Ты был серьёзен, когда говорил, что остался бы здесь? Фрэнк пожимает плечами и, на самом деле, не думая об этом, кивает. — Как я и сказал, город куда прекраснее сейчас. И все люди куда толерантнее, а не так, как в моё время, где мне приходится сдерживаться, когда я хочу сделать что-нибудь, например, поцеловать тебя. Люди считают это возмутительным и ужасным. И это так далеко от стереотипа, к которому я привык… И тот клуб, в который ты меня привёл… — Но я имею в виду, — перебивает его Джерард с нетерпением, пробегаясь кончиком языка по нижней губе, — захочешь ли ты остаться здесь со мной? Не только на ночь. — Не будь жестоким, — мягко говорит Фрэнк и встречает взгляд Джерарда. — Мы оба знаем, что это невозможно. Мы навсегда застряли в этом… чём бы то ни было. Джерард улыбается себе под нос. — На самом деле, это возможно. Легенда говорит о том, что если ты очень сильно хочешь остаться в определённом времени, то это сбудется. Ты легко можешь остаться здесь, если захочешь. — Ты же несерьёзно, — спорит Фрэнк, а в его голос закрадываются неизвестные чуждые эмоции, которых Джерард никогда раньше не замечал. — Ты хочешь этого, в смысле, нас сейчас. Но это не вечно. Твои чувства исчезнут, а я застряну здесь… Если только мы обсуждаем сейчас не просто теорию. — Потому что мы сохраняем это в теории, — замечает Джерард и качает головой. — Не думаю, что ты прав. У меня ощущение, что я всегда буду любить тебя, а не только сейчас. На самом деле, я не могу этого описать, но ты… ты нужен мне, что-то вроде этого. Чтобы держать меня в здравом уме. И ты делаешь меня счастливым. Фрэнк тихо усмехается. — Тогда почему бы тебе не остаться в моём Париже? — Фрэнки, я не могу, — тут же говорит Джерард убедительным тоном, поворачиваясь к нему. — Я не могу оставить здесь своих родителей и не могу оставить Майки. Я слишком эгоистичен, чтобы отпустить его, и моё сознание начнёт рушиться. Он столько всего стерпел… Я не могу. Фрэнк кивает, вероятно, понимая суть, и вздыхает. — Это значит, что это я должен остаться с тобой, так ведь? У меня нет семьи, мне особо нечего терять. — Я не это подразумевал, — выдыхает Джерард, уже сожалея, что поднял эту тему. В действительности удивительно, как быстро они смогли перейти к такому ужасному настроению от практически экстаза. Хотя он и знает, что в конце концов это бы в любом случае произошло. — Я знаю, что не подразумевал, Джерард, — отвечает Фрэнк по прошествии нескольких минут. — Не думаю, что я сейчас в состоянии говорить об этом. Я не могу предать всех, мне тоже нелегко оставлять всех моих друзей. — Когда ты будешь готов говорить об этом, мне уже всё равно, — опечаленно выпаливает Джерард, уже предсказывая ответ Фрэнка. Поэтому-то он и не удивлён, когда видит, как Фрэнк поднимается со скамейки, несмотря на то, как сильно болят у него ноги. Похоже, что он вот-вот убежит, будто он в одной секунде от исчезновения и возвращения в своё время. Джерард остаётся сидеть, будто уже боясь что-либо говорить. — Я не уверен, что буду готов, Джи, — шепчет он и отступает на шаг назад. — Мне жаль. Мне так чертовски жаль, Джерард, но я не уверен. Прости. Джерард знает, что сейчас может с лёгкостью встать и взять Фрэнка за руку, чтобы остановить его. Не чтобы заставить его слушать или принять решение, оставаться здесь или нет. Лишь чтобы пробыть с Фрэнком ещё несколько минут, пока не наступил рассвет, просто чтобы поцеловать его, сделать… Что угодно, что придёт ему на ум. Но вместо этого он пальцами сжимает край скамейки, а его костяшки белеют. Он практически убеждает: «Всё в порядке», но в последнюю секунду ухитряется сдержаться. Хотя он слышит (а когда поднимает голову, и видит), как Фрэнк уходит, на самом деле, это не убивает всю надежду в нём. Он убеждает себя, что в конце концов Фрэнк вернётся или что будет искать его следующей ночью. Это не может стать концом. Ладно, сейчас они не могут сойтись на чём-то, но всё постоянно меняется. Это точно не конец… Это не может быть концом. Джерард чувствует себя оцепеневшим, когда идёт обратно к квартире Майки и Алисии. Он едва ли может разлепить глаза, а когда падает лицом на кровать, в голове у Джерарда проносится не их последний разговор, но вечер, который они провели вместе до этого. Он засыпает с картиной прыгающего, танцующего Фрэнка перед глазами, который был полностью собой в этот момент; Фрэнка, который беззаботно целует его после концерта. Да, всё определённо не может закончиться вот так. Ещё нет.***
Нахуй надежду. Джерард дёргается и нервничает всю следующую ночь, когда забирается в машину Эрнеста Хемингуэя. Впервые за долгое время это пугает его до чёртиков. Хотя весь этот страх не стоит того: Фрэнка буквально нигде не видно. Когда его не оказывается в первом клубе, Джерард идёт в другой, «потому что в этом слишком скучно», и Хемингуэй соглашается. Хотя это та ещё херня собачья: этой ночью он даже не пьёт, и он не в состоянии сказать, происходит ли вокруг что-либо занятное или нет, потому что он сам потерян в собственных мыслях. В любом случае, они меняют клуб. Да, здесь семья Фицжеральд, но на этом всё. У Джерарда нет желания подходить к Зельде и Скотту и спрашивать их, видели ли они Фрэнка, так что он оставляет двадцатые в том настроении, которое сложно выразить, но в нём много страха и волнения. Следующие две ночи продолжаются в том же духе. Джерард делает всё возможное, чтобы отыскать Фрэнка, но каждый раз все попытки остаются бесплодными. На четвёртую ночь он вроде как сдаётся. Когда Хемингуэй подбирает его двумя секундами спустя после полуночи, первое, что говорит Джерард, это: — Эрнест, сегодня ночью я хочу по-настоящему напиться. Хемингуэй лишь кивает и кричит что-то на французском водителю. — Как пожелаешь, друг мой, — говорит он Джерарду и улыбается какой-то странноватой ироничной улыбкой. Джерард ещё даже наполовину не разделывается со своим вторым напитком — несмотря на это, он даже ещё не навеселе, — когда замечает знакомый силуэт, стоящий в углу бара. Это не то место, где он ожидал увидеть кого бы то ни было, кого он видел прежде, но он уверен, что видит фигуру Фрэнка. Он не может рассмотреть лицо,пока человек не поворачивается слегка в профиль… И да, это Фрэнк. Джерард заливает в рот всё, что осталось в стакане, но, когда его желудок неприятно скручивает, он знает, что этой ночью больше пить не будет. Следующее, что он решает делать, люди в наше время могли бы назвать «сталкерить». Он даже на секунду не отрывает взгляда от лица Фрэнка. И когда их глаза на секунду встречаются, его желудок так же странно сжимается, и теперь Джерард уверен, что Фрэнк знает о его присутствии. Джерард не знает, чего ожидать, не совсем, но он довольно-таки расстроен, когда Фрэнк занимает себя чем-то в тёмном углу. Джерард… Джерард просто, если честно, ничего не знает. Он бы всё отдал, чтобы узнать, что происходит между ними: думает ли Фрэнк, что всё кончено или хочет, чтобы всё было кончено, или же у него должны найтись яйца, чтобы подойти и поговорить с ним. Молчание между ними бесконечно расстраивает Джерарда, а грустно ещё и то, что расстройство превращается в горькую сладость. Которая позднее трансформируется в настоящую печаль. Он не может поверить, что они так быстро разошлись: даже ничего не произошло — они просто поговорили, и Фрэнк смог вот так просто уйти. Джерард как раз готов заказать последний напиток и, следовательно, обращает внимание на бармена, когда наконец начинает хоть что-то происходить. Поворачиваясь со стаканом в руках, он хочет проверить, как там Фрэнк, но того больше нет на прежнем месте. Джерард быстро оглядывает комнату и с удивлением видит, что Фрэнк пробирается через всё помещение, чтобы подойти к нему. В действительности Джерард ничего не говорит. Он лишь наблюдает, как Фрэнк становится всё ближе и ближе к нему, и мечтает испариться. Особенно когда Фрэнк добирается до него и точно так же, как и он сам, молчит. Джерард хотел бы заговорить: так много вопросов тесно зажаты между губами, но он не в состоянии задать ни один из них. Они застряли в нём. Боль отражается в теле Джерарда, когда он смотрит на хрупкое лицо Фрэнка и видит неуверенный взгляд на нём. Когда Фрэнк вручает ему маленький листок, он сомневается, но, в конце концов, решает забрать его. Он разворачивает его, всё ещё смотря на Фрэнка, пытаясь прочитать хоть что-нибудь на его лице, но затем опускает глаза в листок. В большинстве своём потому, что его лицо остаётся неприкаянным. «Наличные или чек?» — говорит маленький листок, и каждая буква причиняет Джерарду острую боль, будто лезвие, разрезающее его кожу. Лезвие, которое предварительно окунули в специи. Джерард поднимает глаза, готовый спросить, что это, блять, ещё значит. Но когда он видит на лице Фрэнка выражение, полное надежды, это выводит его из себя. Невообразимо выводит, что Фрэнк сделал это и собирается отделаться от своего поступка малой кровью. Сначала он уходит. Вот так просто. Потом избегает Джерарда три ночи подряд; три ночи, наполненные ужасом и страхом, потому что не так уж приятно думать, что Фрэнк больше его не любит. Но что, если с ним случилось что-то плохое, и поэтому его нет рядом? И тогда… Тогда? Затем он пишет три глупых слова на клочке бумаги, одно короче другого, и на самом деле хочет услышать ответ. И Джерард просто не может этого сделать. Он чувствует себя так, будто его чувства использовали, будто на самом деле Фрэнк хочет его только на одну ночь, просто чтобы занять себя кем-нибудь и не проводить дни напролёт со своими скучными друзьями. И ему хочется разорвать маленькую бумажку на кусочки, хочется сжечь её и утопить пепел в бокале вина. — Не гони, Фрэнк, — Джерард умудряется выплюнуть эти слова сквозь сжатые намертво зубы. Полное надежды выражение исчезает с лица Фрэнка. — Я просто пытался… — Пытался притвориться, будто ты не ушёл от меня или что не игнорировал меня три ночи после нашего последнего разговора? — зло выпаливает Джерард. И действительно, может, он смог бы увидеть, что Фрэнк лишь пытается этим всё исправить, но почему-то сейчас ему это кажется недостаточным. — Прости, Джерард, — выдыхает Фрэнк с расширившимися от паники глазами. Когда Джерард смотрит на него, то чувствует ненормальное наслаждение. — Фрэнк, просто… Неважно. В любом случае, нет смысла. В конце концов, это закончится, потому что я не собираюсь оставаться здесь, а ты не собираешься оставаться в моём времени. Так что давай просто прекратим это. — Ты серьёзно? — бездыханно произносит Фрэнк, и, что ж, разве Джерард серьёзно? Он честно не знает. Он внезапно вспоминает, что люди не должны принимать важных решений на эмоциях, но для этого уже немного поздновато. Он просто пожимает плечами и остаётся таким же мудаком, каким и был, забирая в этот раз победную возможность уйти. Он борется с желанием вновь взглянуть на Фрэнка, когда он уже на полпути к двери, и ему удаётся пересилить себя. Действительно иронично, что, когда он выходит на улице идёт дождь. Всё время, пока они были вместе, ночью дождя не было. Досадно, потому что Джерард хотел бы показать Фрэнку всю его красоту. Вместо этого он закутывается в свой чёрный пиджак, и, несмотря на то, что на улице холодно и он в таком случае промокнет, Джерард решает, что небольшая прогулка была бы очень кстати. Ему нужно забыть.***
После всего Джерард буквально благодарен проснуться с больным горлом. И он также благодарен жару, который появляется позже этим днём: он привязывает его к кровати, и Джерард может использовать это как оправдание, чтобы никуда, кроме ванной, не ходить. Он заёбан. Так чертовски заёбан, что даже его словарный запас сдаётся, и он либо молчит, либо матерится. По какой бы то ни было причине он думал, что Фрэнк останется с ним. По какой бы то ни было причине: может, потому что с его мозгом было что-то не так, и он почему-то положился на это. Когда Фрэнк ведёт себя подобным образом — это просто словно удар в солнечное сплетение. Как бы то ни было, Джерард, свернувшись на своей кровати в калачик, безрезультатно пытается не плакать; он не может этого понять. Он бы понял, если бы Фрэнк просто захотел остаться в своём времени, соответственно этому Джерард бы тоже не смог всё бросить. Он бы полностью понял такой расклад. Но то, что сделал Фрэнк, когда они увидели друг друга, в любом случае, не имеет для него никакого смысла. Вручить ему какую-то бумажку в знак извинения? Или, ну, даже не извинения, а предложение пососаться в темноте за углом. Джерард даже не может сказать точно, пытался ли Фрэнк вновь сойтись с ним, и это попросту… Ранит его. Настолько ранит, что оставляет бездыханным. Время, что он проводит в кровати, он тратит на оплакивание их отношений. На самом деле, это смешно, потому что он на чёртовых антибиотиках и в то же время отдал бы всё, чтобы напиться и забыться на какое-то время. Со временем он приходит к заключению, что Фрэнк и будущее, которое он хотел связать с ним, были очередной фантазией. Глупой, на самом деле. Но проблема в том, что отпускать фантазии — долгий и болезненный процесс. Итак, сидя в кровати, потягивая бесценный луковый суп от Алисии и пытаясь собрать мозги в кучу, Джерард ставит перед собой миссию — найти способ освободиться от этого. От этой ситуации, чувств, всего сразу. Единственная вещь, в которой он внезапно уверен, так это то, что ему необходимо освободиться и необходимо это ему чем скорее, тем лучше, что означает, что в каждую только что прошедшую минуту уже поздно. По крайней мере, горько думает он, это полностью захватит его разум, и у него не будет времени возвращаться к воспоминаниям и перебирать их. На это он и надеется.***
Решение покинуть Париж и вернуться обратно в Соединённые Штаты приходит к нему как умное, но всё же болезненное решение. Джерард даже не знает, до сих пор ли он чувствует себя с разбитым сердцем… Больше похоже на то, будто он вообще ничего не чувствует. Теперь он больше не болеет и, по крайней мере, не спит так много, потому что сон — это самое худшее. На протяжении дня Джерард довольно-таки в состоянии отодвинуть от себя мысли о Фрэнке, что могут атаковать его сознание. Но ночью он не может контролировать свои сны, и там-то и появляется Фрэнк. Иногда он приходит вновь в сером жилете, иногда — голым, иногда — только его глаза и улыбка. Но он здесь, в голове Джерарда, прячется и не может уйти. Джерард ненавидит ночи так же, как раньше любил. Несмотря на боль в сердце, которая медленно превосходит его, он решает в последний раз пойти к церкви. Если честно, он надеется, что Фрэнка не будет там. Единственная причина, по которой он решает пойти, так это попрощаться с Фицжеральдом и Хемингуэем, как бы рискованно это ни было. Это невероятно, но они стали его друзьями, и он не сможет уйти, не попрощавшись. Когда часы бьют полночь, и на старой улочке появляется автомобиль, ураган бабочек сходит с ума в животе у Джерарда. Это снова старый Пежо, тот самый, что приехал за ним в самый первый раз, и внутри сидит Хемингуэй. Странно, но там всегда Хемингуэй. Не спрашивая и не ожидая разрешения, Джерард забирается в машину. Он чувствует какую-то ностальгию, будто на самом деле он никогда не хочет покидать это место и этих людей, но он никогда не посмеет сделать такого с Майки. Хотя он даже не в состоянии улыбнуться, и Хемингуэй, кажется, пребывает в том же настроении. — Друг мой, не видел тебя тысячу лет, — сухо комментирует Эрнест, и Джерард кивает. Он совершенно игнорирует то, как его сердце начинает биться быстрее при воспоминании последней их встречи. — Моя иммунная система снова предала меня. Мне несколько дней было необходимо оставаться в кровати, — объясняет Джерард и слегка отдёргивает шторку, выглядывая в окно. Странно, но он уже может сказать, что он в двадцатых: каким-то образом он всегда видит разницу. — Проклятье, я думал, ты погиб, — восклицает Эрнест и фыркает, — а ты всего-навсего строил из себя девчонку. Джерард усмехается над этим; он смеётся впервые за несколько дней. Но даже эта невинная искорка нормальности снова заставляет его подумать о Фрэнке, и он открывает рот, чтобы спросить вопрос, который он боялся задать неделями. — Фрэнк будет там, куда мы едем? — его голос осторожен, будто он боится, что даже разговоры о Фрэнке смогут снова испортить ему настроение, делая боль в сердце только сильнее. Эрнест вздыхает и качает головой. — Нет, я так не думаю. — Хорошо, — выдыхает Джерард и слегка расслабляется на своём месте. Хемингуэй звучит не очень уж убедительно, но это всё же лучше, чем ничего. Как мы все знаем, очень легко верить в правду, которая является правдой лишь частично, когда боимся увидеть другие возможности. Так что очень легко уповать на тупое убеждение и больше никогда не видеть Фрэнка, что, Джерард думает, к лучшему. Хорошее в том, что, тем не менее, Фицжеральд здесь. Джерард не знает, почему Фрэнк не с ними, но всё в порядке. Он никогда не думал, что пожмёт им руку и расстанется с ними друзьями. Но именно это и происходит. Он в последний раз отпускает комментарий по поводу причёски Зельды (она обрезала волосы ещё короче, и так ей идёт даже больше), и он почти что хочет обнять Хемингуэя. Он говорит им передать его прощания Гертруде Стайн, и эта причудливая компания желает ему всего наилучшего. Чувство потери кого-то важного на секунду испарилось, и может, оно ушло навсегда, если бы… Если бы Фрэнк не вошёл в бар в тот момент, когда Джерард развернулся, чтобы уйти оттуда. Джерард замертво останавливается на своём пути, и единственная мысль — это сразу же нахуй сбежать. Он не хочет смотреть Фрэнку в лицо больше никогда, и в то же время хочет наброситься на него с объятиями. С одной стороны он хочет дать Фрэнку в лицо за всё, а с другой — не может представить ничего, кроме того, как зацелует его до смерти. Если бы это зависело от него, он бы был не в состоянии решить, что делать. Он просто стоит здесь, словно статуя, не в состоянии двигаться. И на Фрэнке надет серый жилет. — Джерард? — выдыхает Фрэнк в конце концов, будто пытаясь сказать, реально ли то, что происходит, или он просто галлюцинирует. И потом, это не в замедленной съёмке, его глаза расширяются и попросту говоря, он бежит, пока не настигает Джерарда и не обнимает его за шею. — Господи Иисусе, я думал, что больше никогда тебя не увижу! И что ж, у Джерарда уходит много силы воли, но он ухитряется схватить руки Фрэнка и отстранить его от себя, просто чтобы сохранить дистанцию. — Что ж, я думал точно так же. Он и понятия не имеет, как у него выходит говорить это настолько спокойно, будто не случилось ничего сверхъестественного, пока он чувствует прижатое к себе тело Фрэнка. Оно такое горячее, и снова кажется таким хрупким. Это сводит его с ума, и он хочет сжать его и поцеловать; но он знает, что не может. Это больше не его привилегия, и достаточно того, что они просто обнимаются. — Я уезжаю из Парижа, — добавляет Джерард, позволяя себе в последний раз вжаться лицом в шею Фрэнка. Он вдыхает его запах, пытаясь запомнить его так, как только может. На этот раз Фрэнк разрывает их объятья и без вопросов утаскивает его на улицу; возможно, хоть для какого-нибудь личного пространства. Фрэнк удовлетворён, только когда они доходят до боковой улочки: там нет никого рядом, лишь один проститут, который строит из себя то, что в наше время люди назвали бы важной уткой, а затем он уходит. — Ты уезжаешь из моего Парижа или вообще из Парижа навсегда? — тихонько спрашивает Фрэнк, сжимая перед белой рубашки Джерарда. Джерард отводит взгляд и тихо отвечает: — Навсегда, — затем он поднимает глаза и надувает губы, пытаясь не сказать всё и сразу. — Нет смысла оставаться здесь. На некоторое время наступает тишина. Джерард лишь думает, что было бы лучше, если бы они этой ночью не виделись; Фрэнк тем временем чуть не плачет. Когда Джерард фокусируется на лице Фрэнка, битва, что происходит внутри него, становится почти что видна. В конце концов, Фрэнк ослабляет хватку и позволяет рукам соскользнуть вниз по торсу Джерарда. — Тогда я уезжаю с тобой. Джерард ухитряется поймать руки Фрэнка перед тем, как они соскользнут туда, куда надо. — Но, Фрэнк… Я знаю, что я просил тебя сделать это, но у меня не было никакого права… Никакого права делать это. Ты не должен жертвовать своей собственной жизнью ради того, чтобы быть со мной. — Жертвовать своей собственной жизнью? — Фрэнк горько усмехается, но в его глазах всё ещё есть мягкость, когда Джерард оглядывает его лицо сверху вниз. — Джерард, ты — моя жизнь. До того, как ты появился, я был всего лишь навсего маленьким придатком воображаемого дяди Фицжеральдов. Боже, о чём я думал, когда сомневался? О чём думал, когда пытался исправить всё, написав эту глупую записку. Я… — Фрэнк на секунду замирает перед тем, как сглотнуть и моргнуть. — Ты… ты больше не хочешь, чтобы я оставался с тобой? — Конечно же, я хочу, чтобы ты остался со мной, — тут же спорит Джерард, боясь, что Фрэнк теперь пойдёт на попятную… Теперь, когда в нём зажглась крошечная искорка надежды. — Но уверен ли ты? — Да, я уверен, — моментально отвечает Фрэнк, будто бы зная, что Джерард задаст этот вопрос. Борьба, так болезненно отразившаяся лишь несколько минут назад, теперь исчезла. На самом деле, это смешно, как мы никогда не способны принять решение, но когда мы заставляем себя сделать это, то мы увереннее, чем когда-либо, и никто и никогда не убедит нас, что мы ошибаемся. — Наличные или чек? — неожиданно шепчет Фрэнк, и вниз по позвоночнику Джерарда бегут тысячи мурашек. Это не так, как в последний раз. Они не бегут друг от друга, это искренне, и они связаны, но всё же странновато игриво. Джерард наклоняется ближе и произносит: — Наличные, — перед тем, как накрыть губы Фрэнка своими. Он не может ничего поделать и улыбается, когда с губ Фрэнка срывается дрожащий выдох, а затем снова прижимается к нему, продолжая поцелуй. И тогда-то Джерард отстраняется и добавляет: — И чек. Желательно, ещё на тысячу поцелуев. — Ты идиот, — Фрэнк смеётся и стучит ладонью по груди Джерарда, но приближается, чтобы возобновить поцелуй.
