Победитель получит все

Только когда они заставили себя отвести взгляд от теперь уже безжизненного тела их противника и встали на ноги, Десятый наконец повернулся и взглянул в лицо девушке, только что совершившей ради него немыслимое. Пятая не выпустила его руку, даже когда они отпустили нож, и выглядела такой же потрясенной, как он себя чувствовал, когда они смотрели друг на друга. Он не знал, что делать, что сказать или даже что чувствовать, в полной неспособности осознать, что они только что сделали. Что только что произошло. Все, что он мог, это смотреть на нее, надеясь, что она увидит его боль и благодарность, для которой он не мог найти слов. Он больше всего желал, чтобы исход событий был другим, но в то же время был невыразимо рад, что они все еще были вместе. И что она пришла, когда он больше всего в ней нуждался. Она ничего не сказала, но движением, говорящим куда больше слов, внезапно бросилась вперед, почти сбив его с ног, и сжала его в крепком, отчаянном объятии. Несмотря на ее поразительную силу и храбрость, он почувствовал, когда инстинктивно привлек ее ближе, что она дрожит, и ощутил биение ее единственного сердца рядом со своими двумя. Десятый закрыл глаза, отгораживаясь от мира. Позволив себе на мгновение забыть кошмар, который только что обрушился на них, и позволив всем своим чувствам сосредоточиться на ней и только ней одной. Затем он услышал, как она втянула воздух, словно от боли, напрягшись, и быстро отстранился, вспомнив о ее по-прежнему раненом плече. Возможно, ей не стоило его обнимать, так как это должно было только усугубить боль. — Тебе больно, — сказал он, и она кивнула, не в состоянии этого отрицать. — И тебе, — просто сказала она, и он инстинктивно крепче сжал в кулаке кусок ткани, стараясь не вскрикнуть от резкой боли, стрельнувшей в руке. Болезненный вздох, прозвучавший от Первой, заставил их обоих взглянуть туда, прежде чем Десятый смог ответить, и они быстро направились к остальным. К тому же они не хотели оставаться рядом с телом дольше, чем нужно. Восьмой поднял взгляд, когда они подошли ближе, и Десятый с волнением встретился с ним глазами, боясь, что тот мог о них подумать. Он должен был видеть, что собирался сделать Десятый и что они сделали вместе с Пятой… поймет ли он, что они сделали и что ими двигало? Или же он решит, что они тоже были убийцами? Десятый не знал, сможет ли он вынести это, и обнаружил, что задержал дыхание, когда Восьмой взглянул на него. Но Восьмой лишь кратко кивнул и снова занялся Первой, и его глаза были темными и ничего не выражающими. Рубашка Восьмого, ставшая повязкой, уже вся вымокла в крови, и у Десятого защемило сердца, когда он увидел боль в лице Первой. Но прежде чем он смог подойти и спросить Восьмого о том, как ее состояние, Пятая вдруг споткнулась, как будто лишилась сразу всей энергии. Обеспокоенный, Десятый подхватил ее и помог сесть, сам не возражая против возможности отдохнуть. — Прости, — пробормотала она, и в ее голосе слышалось раздражение на собственную слабость. — Я просто… — Ты потеряла много крови, — сказал Десятый, наконец способный уделить внимание глубокому порезу на ее плече. Она смогла отклонить нож от сердца, но, к сожалению, он разрезал ей плечо, нанеся глубокую рану совсем рядом с татуировкой с номером «пять». Рана до сих пор кровоточила, как заметил Десятый, и он осторожно выпрямил руку Пятой, чтобы взглянуть получше. Она вздрогнула и издала протестующий возглас, но не стала активно сопротивляться. — Не думаю, что все настолько плохо, как выглядит, — сказала она, глядя на рану и морщась. — Но это больно. Первая издала сдавленный крик позади него, и сердца Десятого еще больше оборвались, когда он услышал, как Восьмой мягким голосом пытается ее успокоить. И он внезапно подумал: а что же именно они собираются делать сейчас, когда почти все из них ранены, и у них оставалось всего полдня? Первая была в тяжелом состоянии, и он сомневался, что она сможет далеко уйти. Пятая тоже была ранена, а Десятый мог пользоваться только одной рукой. Возможные последствия этого ужасали и заставляли его леденеть в равной степени, но он заставил себя не думать об этом сейчас. Они могли сосредоточиться только на чем-то одном. И прямо сейчас им нужно было позаботиться о ранах по мере возможности. Он неуклюже помог Пятой оторвать кусок ткани от штанины так же, как сделал раньше для себя, и передал ей, чтобы прижать к ране и попытаться остановить кровотечение. — Хотел бы я, чтобы у нас была вода, — не мог не сказать он, жалея, что нельзя очистить раны или хотя бы смыть кровь. — И я тоже, — ответил Восьмой позади него. — Вы в порядке? — Все еще целы, — было лучшим, что Десятый смог сказать. Он разрывался между ними, но с Пятой, казалось, пока все было в порядке, так что он подошел к Восьмому и Первой. В этот же момент еще один столб пламени вырвался из соседней ямы, и они почувствовали тепло, хотя и не такое сильное, как когда они с Восьмым наблюдали огонь, поглотивший Шестого. Но вид пламени заставил Восьмого заметно сжаться, и он закрыл глаза, явно вспоминая последние минуты борьбы с Шестым. — Это не твоя вина, — попытался заверить его Десятый. — Они монстры, — напряженным голосом ответил Восьмой. Он открыл глаза и сердито взглянул на Десятого. — Это было случайностью не больше, чем оборвавшаяся лестница. Десятый не мог не согласиться. Хотя он предполагал, что это, возможно, произошло случайно, время было настолько ужасающе точным, что было трудно поверить, что это совпадение. — И они имеют наглость называть кого-то из нас убийцей, — добавил Восьмой, стиснув зубы. Десятый поневоле подумал о шрамах, скрывавшихся под его одеждой, и о том, какой образ жизни мог вызвать такие раны. Он также задумался, останется ли на его руке подобный шрам… и если нет, то насколько глубокими должны быть раны, чтобы оставить такие следы? — Мы не знаем, является ли им кто-то из нас, — вставила Пятая, как обычно, разумно. — Они сказали нам, что убийца по-прежнему среди нас, когда были еще живы Шестой и Четвертая. Это мог быть кто-то из них. Прежде, чем они смогли ответить или осмыслить это, Первая пошевелилась при упоминании Шестого и открыла глаза, переводя полный тревоги взгляд с Десятого на Восьмого. — Шестой?.. — спросила она, дыша с трудом. Она, казалось, едва могла дышать ровно, что расстраивало Десятого, но еще больше его расстраивал немой вопрос в ее глазах. Но Восьмой заговорил первым, освободив Десятого от необходимости подтверждения того, что произошло. — Мертв, — просто сказал Восьмой. — Он больше никому не причинит вред. — О… — Первая, казалось, отнеслась к этому безучастно, и это не было неожиданностью, учитывая, что Шестой с ней сделал. Первая поморщилась, нащупав рану. Быстро, не желая, чтобы Первая еще больше повредила себе, Десятый отвел ее руку в сторону. — До сих пор думаешь… что он бы не тронул меня?.. — спросила Первая Восьмого, который, казалось, потерял способность говорить. Десятый сжал ее руку и попытался привлечь внимание. — Ты спасла мне жизнь, — сказал он ей, пытаясь донести, насколько благодарен за то, что она сделала. — Он бы убил меня, если бы ты не… — он умолк, ощутив чувство вины, когда вспомнил, что произошло. Первая закашлялась с болью и затем взглянула на него. — Ничего… личного… — сказала она со слабым смешком, больше похожим на всхлип, — но я могла бы… передумать… если бы знала об этом… — она слабым жестом показала на окровавленную ткань на ребрах, и Десятый был рад, что ее характер в чем-то остался прежним. Он снова повернулся к Пятой и увидел, что кровотечение, по большей части, снова прекратилось. Желая, чтобы у них было что-то еще, что можно было бы использовать в качестве повязок, он кое-как оторвал одной рукой длинную полосу ткани снизу своей рубашки и помог Пятой обмотать ее вокруг плеча, перевязав рану, насколько было возможно. Пятая не могла удержаться и не вскрикнуть при этом, но как только все закончилось, она сразу же перенесла все внимание на Десятого. — Дай мне руку, — сказала она, протягивая свою. Он поморщился при виде крови на ее руке… ее крови. Но он даже не попытался отказаться, узнав выражение упрямой непреклонности в ее глазах, и решил, что ему и без того повезло, что она не настаивала на том, чтобы позаботиться о его ране раньше. Вместо этого он просто дал ей руку, игнорируя инстинктивное желание не позволять никому и ничему дотрагиваться до нее. Пятая закусила губу при виде раны, но сделала глубокий вдох и осторожно разжала его окровавленные пальцы, которые он стиснул в кулак так сильно, что потребовалось приложить усилия, чтобы расслабить их достаточно для того, чтобы она смогла раскрыть ладонь и убрать тряпку, которую он сжимал. Боль обожгла рану, но он знал, что по сравнению с ранами Первой и даже Пятой его была незначительной, и поэтому заставил себя молчать. — Ох, Десятый, — она нахмурилась, увидев глубокий разрез, рассекающий его ладонь. — Я в порядке, — сказал он ей, что было в основном правдой. Рана была глубокой, но не настолько, чтобы задеть кость, и поэтому он решил, что ему повезло. Это будет скорее сильным неудобством, чем чем-то еще. Болезненным неудобством, но все же… могло быть гораздо хуже. — Лгун, — обвинила она, убирая кровь, насколько могла, и с помощью полосы ткани, оторванной от нижней части рубашки, на этот раз ее собственной, перевязывая рану по мере своих способностей. Другие порезы были достаточно малы, так что они оставили их в покое, не желая тратить больше ткани из того, что у них осталось. — Ты схватил лезвие ножа… это был безумный, если не блестящий, поступок. Конечно, ты не в порядке. — Все хорошо, — сказал он, проверяя дело ее рук и решив, что лучше все равно не получится. Все еще было больно, но пока что терпимо. Он надеялся, что действительно исцеляется так быстро, как считала Пятая. Самой большой проблемой для них был, скорее всего, риск заражения, но, опять-таки, не то чтобы у них оставалось много времени. — Со мной все будет в порядке. Сейчас, по крайней мере. Что же касалось оставшихся часов отведенной им недели… не было такого обещания, которое он мог бы дать, которому она бы на самом деле поверила. Они оба это знали. — Лучше, чтобы так и было. Еще один столб пламени вспыхнул с уже знакомым ревом, и Десятый знал, что никогда не сможет глядеть на это пламя и не видеть, как оно охватывает Шестого. Потребовалось огромное количество самоконтроля, чтобы заставить разум вернуться к настоящему. — Ты нигде больше не ранена? — спросил Десятый с тревогой. Он не мог забыть, с какой силой она была брошена на землю и как Шестой ударил ее. Даже сейчас память об этом пробудила гнев, очевидно, бессмысленный, учитывая обстоятельства. — Не совсем, — Пятая покачала головой. — Просто ушибы. — Она дотронулась до уже потемневшего синяка на щеке. — Ничего, что бы мы смогли с этим сделать. А как насчет тебя? — То же самое, — ответил он, размышляя, было ли на его теле место, которое бы не болело в какой-то степени. Через несколько секунд он решил, что не было. Теперь, когда оба позаботились о своем состоянии, они обернулись, чтобы взглянуть на ситуацию, разворачивающуюся позади них. Оба хорошо осознавали, насколько серьезной она была, и были не в состоянии больше избегать ее. Первая все еще была в сознании, но ее оранжевая кожа выглядела бледнее, чем обычно, а дыхание было неровным и затрудненным. Пятая переместилась так, чтобы поддержать голову Первой, как делала с Четвертой, и Первая взглянула ошеломленно, но позволила это сделать. Десятый подошел к Восьмому и взглянул на него. — Как она? — тихо спросил он, боясь услышать ответ. Вместо ответа Восьмой приподнял окровавленную рубашку и обнажил рану. Рана была довольно небольшой и тонкой, и если бы Десятый не был свидетелем нападения и не видел, насколько глубоко вошел нож, он мог подумать, что она была легкой. Но лезвие вонзилось глубоко между ребрами, и Десятый знал, что основная опасность внутри. Первая вскрикнула, когда Восьмой опустил рубашку на место. — Перестань… так делать! — потребовала она, когда смогла говорить. — Это больно! — Это будет больно, так или иначе, — виновато сказал Восьмой, и Первая снова закашлялась, оставив его без ответа. К тревоге Десятого, казалось, кашель был немного с кровью. Глаза Пятой расширились, а Восьмой взглянул на Десятого. — Мне кажется… задето легкое, — прошептал он. Сердца Десятого упали еще больше. Он не знал, сколько кто-то мог выжить с пораженным легким, но знал, что она отчаянно нуждалась в медицинской помощи. Которую, как ему уже было слишком хорошо известно, их тюремщики не собирались им давать. Восьмой это тоже знал. Они смогли пережить битву, смогли пережить Шестого. Они дошли так далеко… но теперь… — Что мы будем делать? — тихо спросил Десятый, полный ярости на тюремщиков, на Шестого, на всю ситуацию за то, что она была настолько жестокой и несправедливой. — Я не знаю, — признался Восьмой, выглядя таким же беспомощным, как чувствовал себя Десятый. Они снова подскочили, когда еще один столб пламени ударил в потолок, на этот раз слишком близко, и Пятая внесла разумное предложение вынести Первую из пещеры. Не то чтобы им угрожала реальная опасность, пока они не приближались к ямам. Но, тем не менее, окружающая их обстановка все равно было опасной и меняющейся, и хотя никто этого не сказал вслух, им не хотелось оставаться там, где они все чуть было не погибли. И где погиб Шестой. Учитывая, что он единственный не был ранен, Восьмой настоял на том, что именно он понесет Первую. Это не пришлось остальным по душе, но необходимость преодолела любые возражения. Хотя Десятый, вероятно, смог бы справиться, несмотря на свою руку, Восьмой был прав, когда сказал, что они могут воспользоваться преимуществами его относительно невредимого состояния, и Десятый не чувствовал в себе сил спорить. Вытащить Первую из пещеры оказалось довольно трудным делом. Она, не стесняясь, рыдала от ужасной боли к тому времени, когда они достигли прохлады туннеля, из которого вышел Шестой, и опустили ее вниз, как только туннель достаточно расширился. Десятый почувствовал, что тоже готов заплакать, глядя на нее, и пожелал хоть как-то помочь ей. Но, по крайней мере, она была вне этой пещеры, и все решили, что разумно предположить, что в туннеле не было никаких ловушек, раз уж Шестой прошел по нему невредимым. Как только Первая была устроена, все сели, чтобы перевести дыхание, и Десятый увидел мрачное осознание ситуации на лицах своих друзей. Первая была тяжело ранена. И она знала это так же, как и все. — Я… умираю? — наконец смогла выдавить Первая, и Десятый был поражен, насколько болезненной была идея потерять ее. До этого момента, если бы у него возникла возможность расстаться с ней, он бы не сильно возражал. Конечно, он не хотел, чтобы она погибла или была ранена. Но в то же время он не забыл, что она сделала или как поступала. Однако, в конце концов, она была такой же жертвой, как и все они. Одна из четырех оставшихся пленников, и она спасла ему жизнь. Она умоляла Шестого не убивать его, даже когда была в ужасе от одной мысли увидеть его снова, и прыгнула вперед, чтобы остановить Шестого, когда мольбы не сработали. Она была ранена, пытаясь защитить его, и он не мог забыть и этого. И он не хотел, чтобы она умерла. — Нет! — сказала Пятая, и ее голос прозвучал с такой же болью, какую ощущал Десятый. — Пока еще нет, — сказал Восьмой с большим реализмом. Он взглянул на нее с мрачным выражением. — Но ты тоже никуда не собираешься. Первая печально закрыла глаза, и правота слов Восьмого накрыла их всех. Голова Десятого заболела, когда он постарался осознать масштаб такого поворота событий, а рука болезненно запульсировала, и усталость снова грозила овладеть им. Его разум по-прежнему пытался свыкнуться со всем, что только что произошло… всем, что сделал Десятый и что было сделано с ним… и отчасти Десятый просто хотел сесть и сдаться. Шестой был мертв, погиб от рук его и Пятой, хотя фактически его смерть была спровоцирована силой, которой никто из них не мог управлять. Из четырех оставшихся все были в синяках, у троих были ножевые ранения, в одном случае слишком тяжелые, чтобы продолжать путь. Как они могли даже надеяться попытаться найти выход сейчас? Пятая нарушила молчание, держа Первую за руку и сидя рядом с той. — Что нам делать? — тихо спросила она, глядя на них обоих, хотя ее взгляд задержался на Десятом, словно она не могла не ожидать от него ответа. Однако первым заговорил Восьмой. — Времени остается все меньше, — сказал он. — Мы должны уже приближаться к конечной цели. — Мы вместе, — осознал Десятый, глядя вокруг. Все, кто остались в живых в лабиринте, собрались сейчас здесь, в одном месте. Шестой был неучтенным, но его путь тоже в конце концов пересекся с их, собрав всех для какой-то финальной битвы. Но теперь все кончилось, Шестой был мертв (Десятый не мог думать об этом… не хотел думать об этом…), а четверо оставшихся пленников были вместе. Все их пути теперь слились в один, и приходилось верить, что это что-то значило. Что это было намеренно, что это был знак, что они в самом деле приблизились к предполагаемому концу лабиринта. Но Первая была слишком тяжело ранена, чтобы двигаться дальше… — Чем дольше мы остаемся здесь, тем больше времени теряем, — добавил Восьмой. — Нам нужно продолжать идти. — Но как насчет Первой? — прошептала Пятая, глядя на нее. К их удивлению, Первая заговорила. — Оставьте… меня… — Что? — одновременно произнесли Десятый и Пятая. — Просто… оставьте меня… и идите. — Ни в коем случае! — воскликнула Пятая. — Мы не оставим тебя одну. — Все равно… умру… — Заткнись, — оборвал ее Восьмой с внезапной яростью. — Никто не собирается умирать прямо сейчас, и никого не собираются бросать. Он взглянул на Десятого, и тот внезапно понял, что Восьмой собирался сказать, прежде чем тот это произнес. И Десятый знал, даже прежде чем были сказаны слова, прежде чем можно было успеть что-то обсудить, что другого выхода не было. — Эта ситуация никому не кажется знакомой? — мрачно спросил Восьмой, и в его глазах отразилось сочетание огромного разочарования и обреченности, когда он взглянул на Пятую, а затем на Десятого. Десятый внутренне сжался при воспоминании, возникшем в его разуме. Происшествие, в результате которого один человек был ранен и не в состоянии двигаться, и трое других оказались с ним. Он увидел Вторую, какой видел ее в последний раз, когда Восьмой держал ее в своих руках, а она пыталась быть храброй, несмотря на то, что боль грозила захлестнуть ее. Он вспомнил ту беспомощность, которую чувствовал, но так же и горькую правду, которой не мог избежать и которая была ясна и сейчас. Они ничего не смогут сделать, оставшись вместе. — Разделяться? — решился произнести Десятый. Восьмой кивнул без слов. Пятая закрыла лицо руками, и Десятый мог видеть ее полное отчаяние от мысли о том, что это происходит снова. Но она была умна и не могла не признать, что у них почти не было других вариантов. Они могли попытаться нести с собой Первую и подвергнуть ее ужасной боли, вполне возможно, ускорив смерть, которой пытались избежать… или же бросить Первую здесь, раненую и одну… или остаться всем вместе и махнуть рукой на попытки найти выход… или же разделиться. — Кто-то останется здесь, с Первой, — пояснил Восьмой, явно сам не будучи рад этой идее. Вне всякого сомнения, помня прошлый раз и то, что он чувствовал, когда остался со Второй, а Пятая и Десятый продолжили путь. — А двое других пойдут дальше и попытаются закончить все это. Первая протестующе застонала, но Восьмой снова оборвал ее. — Ты не бросила Вторую, они не оставили Четвертую, и никто не собирается бросать тебя, — сообщил он ей тоном, не оставляющим места для споров. Первая больше не протестовала. Разделение было последним, что хотел бы сделать Десятый, но Восьмой был прав, когда сказал, что времени оставалось все меньше. Каждая минута, проведенная здесь, была потраченной впустую. Время и так было для них драгоценно, и они не могли знать, насколько далеко был предполагаемый выход, и еще меньше — как они планировали отсюда выбираться. Не говоря о том, что они могли только надеяться, что выход близко. Все доказательства указывали на это, но их на самом деле было не так много. — Он прав, — медленно произнес Десятый. — Если пойдут двое из нас, мы сможем найти выход и попытаться помочь остальным. Так же, как мы планировали сделать со Второй и тобой, — добавил он, бросив взгляд на Восьмого. –Я помню, — кивнул он, и в его глазах вспыхнула боль при упоминании Второй. Первая заметно вздрогнула, и Десятый пожалел, что упомянул это. Однако никто ничего не сказал, и после неохотного кивка Пятой они пришли к согласию. Их единственным шансом было разделиться. Но это подвело их к самому тревожному вопросу, и они все знали об этом, когда повисло неловкое молчание. Кому оставаться с Первой, а кому идти? Восьмой должен идти, сразу же решил Десятый. Они никогда не ладили с Первой (что было понятно), и, кроме того, он был единственным в группе, кто не был ранен. Таким образом он был, в некотором роде, сильнейшим. Был смысл идти ему. Но это означало, что им с Пятой придется расстаться. Эта мысль была такой же отвратительной, как и идея отсечения конечности. Десятый почувствовал себя плохо, его сердца забились быстрее при одной мысли об этом. Не то чтобы он сознательно принял решение настолько полагаться на Пятую, а не на кого-то из остальных. Но это просто произошло, и она стала такой же частью его мира, как его собственное тело или камень, окружавший их. С того момента, как они встретились, они не расставались друг с другом в течение всех семи дней. Даже когда все остальное менялось и колебалось вокруг них, Пятая всегда была там. Его единственная константа, то, на что он мог рассчитывать и за что держаться в нестабильности его мира. И, таким образом, он научился полагаться на нее больше, чем мог когда-либо ожидать. Он в буквальном смысле не знал, каким это место было бы без нее, и не хотел это выяснять. Но если они должны были разделиться… по крайней мере, она вряд ли попадет в ловушку, если останется здесь. И она была ранена гораздо сильнее его, даже если это меркло в сравнении с Первой. Он не уставал так быстро и исцелялся быстрее, чем она. Если кому-то одному следовало идти, так это ему. — Восьмой, — сказал он, с огромным трудом выдавливая из себя слова. Чувствуя себя больным от одной мысли. — Мы с тобой должны… — НЕТ! — выкрик Пятой перебил его, отразившись от стен туннеля, и все повернулись в ее сторону. — Я не останусь! — Пятая… — Десятый увидел, как Первая встревожилась от громкого голоса, и переместился к ней, сдвинув ее немного дальше по туннелю. Глаза Пятой расширились, в них пылала решимость. Она пристально смотрела на него, и для него было простой задачей сосредоточить на ней внимание. Он протянул к ней руку: — Кому-то нужно… — Нет, — произнесла она, понизив голос, но с той же горячностью. — Я не останусь. Я не могу. — Я знаю, что тебе не… — он остановился, прежде чем успел сказал вслух, что Пятой не нравилась Первая. — Но она спасла мне жизнь… — Причина не в этом, — Пятая покачала головой. Ее карие глаза сосредоточились на нем с такой пристальностью, что Десятый не смог отвести взгляда. — Я не собираюсь оставлять тебя. Его сердца одновременно сжались и были тронуты ее словами, и он подумал, каким образом кто-то незнакомый мог стать настолько важным для него всего за семь дней, даже если это была вся жизнь, что он помнил. И он хотел больше всего на свете, чтобы все было по-другому… чтобы все не было таким, как сейчас… — Кто-то должен остаться с ней, — он повторил беспомощно, — а ты лучше всего можешь утешить. Он вспомнил, как потрясающе она справлялась с Четвертой. — Мы не можем просить Восьмого остаться с ней, — добавил он шепотом, достаточно тихо, чтобы остальные не услышали. — Ты это знаешь не хуже меня. Это должен быть кто-то из нас. Она медленно покачала головой, выглядя удивительно спокойно, хотя и отказывалась подчиняться. — Кроме того, — он показал на ее перевязанное плечо, — ты ранена. — Ты тоже, — возразила она. — Мои раны заживают быстрее, помнишь? — Я в порядке. И в любом случае, я не останусь, не после всего этого. Я не могу потерять тебя, Десятый, — ее голос моментально стал резким. — Я не хочу потерять никого, но я не могу потерять тебя. — Ты думаешь, я хочу потерять тебя? — возразил он, наконец позволив выплеснуться части своих бурных эмоций. Ненавидя это все. — Пятая, я… — он встряхнулся, прежде чем смог закончить мысль, которая была готова вырваться. — У нас нет времени. Это должен быть кто-то из нас, и для тебя, вероятно, будет безопаснее здесь, так или иначе… — Мне все равно! Это моя жизнь, ты не можешь принять решение за меня, не больше чем Шестой мог тогда, когда мы все встретились. Я не могу просто остаться! Не после… всего. — Она была по-прежнему удивительно спокойна, и в ее голосе не было никаких сомнений, даже когда слова выразили гораздо более глубокие эмоции. Даже когда он увидел, что она понимала ситуацию точно так же, как и он. — Я просто… не могу. Слова подвели его, а собственный разум говорил то же, что и она. Больше всего на свете он не хотел оставлять ее. Она была настолько неотъемлемой частью его мира, что он не знал, что останется, если он потеряет ее. Она была его союзником, его партнером, его другом, его… он даже не знал, какое слово могло описать ее. Не говоря о том, что он, честно говоря, не знал, смогут ли они получить помощь для тех, кто остался, даже если сами смогут выбраться, в чем он тоже не был уверен. Но что еще они могли сделать? Но прежде чем кто-то из них смог сказать что-то еще, Восьмой заговорил, поразив их обоих. — Я останусь с Первой. Оба они резко повернулись и уставились на Восьмого в полном удивлении. Даже Первая, казалось, была потрясена и начала что-то говорить. — Ты спасла Десятого и осталась со Второй, — сказал ей Восьмой и, слегка поколебавшись, взял ее за руку, чтобы успокоить. — И только то, что ты мне не особо нравишься, не значит, что я не помогу тебе. Первая даже рассмеялась, несмотря на затрудненное дыхание, и Восьмой посмотрел на Десятого и Пятую с какой-то мрачной уверенностью. — Вы не хотели спрашивать меня, и я ценю это. Но вы должны остаться вместе. Очевидно, что если кто-то из нас и имеет шанс выбраться, то это вы двое. Десятый взглянул на Пятую, которая смотрела на Восьмого широко раскрытыми глазами, не находя слов, как и он сам. Но в то же время он знал, что не хотел быть где-то еще, кроме как с Пятой. И хотя он бы никогда не попросил Восьмого об этом, он не мог отрицать правильности этого теперь, когда тот предложил. — Кроме того, — сухо добавил Восьмой, — не то чтобы у меня нет опыта, как оставаться. Могу с тем же успехом продолжить заниматься тем, что знаю, верно? Десятый не знал, что можно было сказать в ответ на это. Так что он даже не пытался.