Победитель получит все

Прошло несколько часов с того времени, когда они благодаря обвалу были вынуждены двинуться вперед, и Десятый не мог сказать, насколько далеко они ушли. Никаких смертельных ловушек после тех трещин они больше не встретили — только туннели и пещеры, да еще тупик, который заставил их повернуть назад, — но события дня уже начали оказывать свое изнуряющее воздействие на всех. Десятый начал по-настоящему осознавать, как ему досталось за последние несколько часов. Все его тело ныло — не настолько сильно, чтобы затруднить движение, но достаточно для того, чтобы желание двигаться с каждым шагом уменьшалось. Он уже знал, что заработал синяк на локте от падения, когда случился обвал, и подозревал, что столкновение с землей после прыжка через пропасть поспособствовало появлению еще нескольких. Затылок и плечо больше не болели, хотя шрам все еще можно было нащупать. Пульсирующая, почти невыносимая боль, с которой он очнулся, давно прекратилась, но голова продолжала периодически побаливать, словно напоминая ему, что все еще никоим образом не была довольна ситуацией. И все же, судя по состоянию остальных, он был одним из счастливчиков. Некоторые из них явно двигались с трудом, в глазах читалась сильная усталость, а скорость падала. Вскоре после того, как он это заметил, Шестой принял решение, что они больше не могут продолжать идти в этот день — или что там считалось как «день» здесь, внизу. Никто не стал спорить, хотя Десятый и признал, что не чувствовал себя особо вымотанным, по крайней мере, не физически. Все же одного взгляда было достаточно, чтобы увидеть, что некоторые с трудом держатся на ногах, и он знал, что они не смогут идти дальше, не отдохнув. Не говоря уже о том, что идея остановки была довольно привлекательной. Это был день, переполненный событиями, и, учитывая, что они помнили только время здесь, произошедшие события включали в себя всю их жизнь на данный момент. Слишком много, чтобы полностью осознать, и он чувствовал, как его разум пытается вместить это все, потрясенный памятью, воздействием и новыми впечатлениями. Он находился в непрерывном движении с того момента, как они начали идти… и ему хотелось остановиться. Вскоре они дошли до большой пещеры, которая вела к нескольким смежным пещерам, откуда опять выходили туннели, и решили, что это было вполне подходящее место для временного убежища. — Но позволят ли они нам? — заметил Восьмой, оглядывая пещеру так, словно в любой момент ожидал обрушения потолка. — Помните, что случилось в последний раз, когда мы слишком задержались на одном месте? — Лучше бы они нам позволили, — прорычал Девятый, рухнув на пол и бросив гневный взгляд на скалу над ними, словно бросая вызов тюремщикам. Десятый не думал, что Девятому стоило подстрекать их таким образом, но промолчал. Девятый был явно не в настроении спорить. И некоторые из них уже опустились на пол. — Они должны учитывать это, — устало сказал Шестой. — Если они хотят, чтобы мы играли в эту их игру, то должны понимать, что нам для этого необходимо. Например, вода, не мог не подумать Десятый. И еда. Пятая перехватила его взгляд оттуда, где она стояла, прислонившись к стене и переводя дыхание, и он понял, что она думает о том же. — И сейчас нам нужен отдых. Шестой оглядел пещеру, словно высматривая источник наблюдения тюремщиков. — Вы это слышите? Мы просто остановились отдохнуть, и мы собираемся это делать время от времени, если вы хотите, чтобы мы были способны двигаться. Поэтому никаких обвалов, ладно? Никакого ответа не последовало, и, как понял Десятый, большего было ждать бесполезно. Он опустился на пол, прислоняясь к прохладной каменной стене пещеры, и с облегчением вытянул ноги перед собой. Огляделся, впитывая в себя окружающее пространство, неспособный полностью расслабиться. Ничего страшного, казалось, не было, но это, конечно, не могло служить показателем безопасности. Остальные, очевидно, тоже не увидели никакой прямой угрозы. Эта пещера была слегка темнее, чем остальные, что, казалось, только усугубило усталость. — Мы сможем поспать? — спросила Четвертая голосом, в котором почти слышалась мольба. — Хоть чуть-чуть? — Нам понадобятся все наши силы, — кивнул Шестой. — И мы не знаем, когда у нас опять будет такая возможность. — Но мы не можем спать все одновременно, — вставил Девятый. — Нет, — согласился Шестой. — Это сделает нас уязвимыми. Нужно нести вахту. Десятый услышал усталость в голосе Шестого. То же он видел на лицах остальных и понял, что это его шанс принести пользу. — Я буду дежурить, — вызвался он. Все взглянули на него, и он пожал плечами. — Я не хочу спать. — Тебе так же нужен сон, как и всем остальным, — запротестовала Пятая. — Я знаю, — согласился он. — Но кому-то надо это делать, а я, честно говоря, не так уж устал. — Он увидел скептическое выражение на лице Шестого и пояснил: — У меня все болит, и мозг ведет себя так, словно он на грани перенапряжения, но я не валюсь с ног от усталости, как большинство из вас. Так что, почему бы и не я. Не говоря уже о том, что он бы хотел поразмышлять в одиночку. Даже если бы не нужно было дежурить, он все равно не думал, что смог бы заснуть. Его мозг был слишком активен, было еще слишком много всего, что он пытался обработать. Десятому было по душе оказаться вне туннелей и не на ногах, но сон не представлялся ему сейчас возможным. Шестой все еще не выглядел убежденным, но явно решил не возражать. — Хорошо, — сказал он, — Но все же разбуди меня, если почувствуешь усталость. — И если что-нибудь случится, — добавил Девятый. Честно говоря, Десятый не имел понятия, что будет делать, если что-то начнет происходить. Он не совсем знал, чего следовало остерегаться. Да и не особо хотел узнавать. — Хорошо, — пообещал он. После непродолжительных перешептываний наступила тишина, и прошло не так уж много времени, как люди начали засыпать, изнуренные психическим, физическим и эмоциональным напряжением этого дня. Десятый подозревал, что кое-кто из них так и не смог уснуть, но, даже если так и было, они молчали, и очень скоро единственным шумом в пещере стал звук дыхания, а так же редкие шорохи, когда кто-то ворочался во сне. Десятый вздохнул и закрыл глаза — не потому, что устал, но пытаясь успокоиться. Он сделал глубокий вдох, обратив внимание на сырой, земляной запах, который заметил только потому, что ожидал его почувствовать, и устроился поудобнее, так, чтобы было видно и туннель, по которому они пришли, и вход в соседнюю пещеру. Он честно не знал, в ожидании чего следил за этими проемами, но по какой-то причине сама идея того, чтобы повернуться спиной ко входам, казалась нелепой. Насколько он знал, они были единственными десятью… девятью, поправил он себя, поморщившись… людьми здесь. Но в том-то и было дело: «насколько он знал». Он понимал, что на самом деле почти ничего не знает ни о ситуации, ни о чем-то другом. Он знал также, что любые догадки могли оказаться смертельными. Поэтому он продолжал бодрствовать, сидя лицом к входам. Просто на всякий случай. Прошло некоторое время, и ему показалось, что в пещере стало немного темнее, хотя, возможно, это было лишь игрой его воображения. В любом случае, это не так уж мешало зрению, поэтому он не беспокоился об этом. И без того было слишком много поводов для беспокойства. Слишком много всего, о чем нужно думать… слишком много неизвестного. Он обнаружил, что блуждает взглядом по пещере, оглядывая своих спутников. Кем они были? Откуда они пришли? Почему они оказались здесь? Конечно, он задавался этими вопросами с того момента, как впервые их увидел, но в тишине и спокойствии он не мог не подумать об этом снова. И, сидя здесь, было еще труднее избегать постоянных вопросов, омрачавших каждый их шаг. Кем были эти восемь человек? Кем была Третья? Кем был он? Это было главным вопросом, не так ли? Кем был он… Десятый? Ему удалось преодолеть первоначальную панику, возникшую от отсутствия воспоминаний или черт личности, но это не означало, что он перестал задумываться об этом. Ни в коей мере. На самом деле, возможность поразмышлять об этом только усилила решимость отыскать ответы на терзавшие его вопросы. Их было много. Но ему пришлось признать: хоть он и осознавал, что вопросы, касавшиеся их текущей ситуации, были более насущными и ценными для их способности выжить здесь, тем, что пожирало его изнутри больше других, был вопрос, касавшийся его личности. Кто он? Как его звали? Откуда он пришел? Каким было его прошлое? Он не знал, и чем дальше он тянулся, тем больше пустоты находил. Все, что он помнил, в прямом смысле начиналось с момента, когда он очнулся в пещере. Умом он осознавал, что у него должна была быть жизнь до этого, хотя бы потому, что он был способен разговаривать, двигаться и читать, даже если и не помнил, когда учился всему этому. Но ничего не было… словно его воспоминаний никогда не существовало, и он понимал, что чего-то не хватает, только благодаря отсутствию наиболее важной информации, такой как его имя или прошлое. Кто-то это сделал с ним, как ему было известно. С ними со всеми. В районе шрама на затылке кольнуло, когда он закатал рукав, чтобы взглянуть на вытатуированный номер, дававший ему единственную информацию о себе, которой он обладал. Он обвел пальцем линии, передернувшись при мысли, что какая-то неизвестная сущность нанесла их на его тело. Чья-то незнакомая рука проводила те же линии, которым сейчас следовали его пальцы, пометив его и остальных. Были ли эти числа даны им только для того, чтобы они могли определять друг друга? Или чтобы тюремщики могли это сделать? И значили ли что-то еще эти номера? Но зачем? Зачем кому-то понадобилось это сделать? В чем был смысл того, чтобы взять десять людей, стереть им память и поместить их в лабиринт, не дав им ни еды, ни питья, заставлять избегать ловушек и найти выход за неделю? Десятый не видел в этом никакого смысла, и хоть он и признавал, что его опыт общения с людьми был ограничен находящимися здесь, он все равно не думал, что это могло показаться кому-то логичным. Конечно, логика не всегда принималась в расчет, но все же… И что же он сделал, чтобы выбрали именно его? Они сказали, что все десять были выбраны случайным образом… но что значит эта случайность? Он потряс головой, чтобы прояснить ее, понимая, что не может ответить на эти вопросы и что чем больше он пытается бороться с неизвестным, тем больше сводит себя с ума. Он не был уверен, переживал ли когда-либо кризис личности (он предполагал, что это зависело от того, каким был остальной мир), но был твердо убежден, что сейчас на это нет времени. Пытаясь отвлечься, он оглядел пещеру, рассматривая своих спутников. Восьмой прислонился к стене, опустив голову на колени в позе, не кажущейся удобной для сна, но Десятый подумал, что не ему об этом судить. Четвертая и Седьмой вместе улеглись в одном углу, слегка подальше от остальных, издавая тихое шипение при каждом выдохе. Вторая свернулась в комок, что сделало ее более беззащитной, чем когда-либо, а Пятая лежала достаточно близко, чтобы дотянуться до нее, если той понадобится утешение. Девятый лежал на боку, в позе, похожей на ту, в какой Десятый видел его, когда только-только очнулся в комнате с Восьмым. Десятый глядел на него некоторое время, думая о том, на самом ли деле тот спал. И, наконец, были еще Шестой и Первая, и Десятый не мог не удивляться, глядя на них. Судя по всему, они спали, но в объятиях друг друга, и их тела переплелись таким образом, что это выглядело почти неприлично. И казалось не очень удобным. Скорее всего, Первая была инициатором, но Шестой особо и не возражал. Десятый отвернулся, почувствовав неловкость прежде, чем смог как следует обдумать это. Но одного из них не хватало, и Десятый слишком сильно осознавал это, когда смотрел на восьмерых оставшихся. Теперь здесь было только девять человек. Третья была мертва. Тупая боль разъедала его разум и сердца, сопровождаемая неотступными воспоминаниями о том, как она прыгнула… и промахнулась… ее пальцы, соскальзывающие с края… затихающий крик, так внезапно прекратившийся. Картины, о которых он заставлял себя не думать, но которых сейчас, в тишине и покое, он не мог избежать, и его разум снова заработал по полной. Ужасающие зрительные образы — он был готов отдать все, чтобы забыть их, и в то же время цеплялся за них с отчаянием перед лицом всего, что потерял. Воспоминание о том, чему он стал свидетелем, было болезненным, но настоящим, частью его реальности, и он не мог позволить себе потерять еще одну часть себя. И все же — он чувствовал себя плохо из-за этого, но настоящий ужас был не столько от потери Третьей, сколько от самого понятия смерти. Понятия потери. Десятый никогда не испытывал потерь прежде. Конечно, он потерял свою память и свободу… но, хотя умом он понимал их отсутствие, он не знал ничего, кроме пустоты своего разума и сумерек этого лабиринта. Но с Третьей он узнал и почувствовал разницу. Третья была кем-то, кого он знал… частью его очень ограниченного мира. Одним из единственных существ, кого он помнил и знал. Он почти с ней не общался, не так, как с некоторыми другими, но все же она там была, и он воспринимал ее присутствие как должное. Она ходила и говорила с ними, а сейчас ее здесь не было. Она была… а теперь ее не стало. Он не испытывал ничего подобного. Он никогда не знал ничего другого. Сама мысль о том, что кто-то мог там быть, а потом просто… не быть… была настолько за пределами понимания, что он с трудом мог с этим смириться. И в этом заключался настоящий кошмар. Смерть была для него всего лишь словом. Понятием, о котором он знал, и думал, что понимал. Но, как оказалось, не совсем. Подлинное осознание того, что такое смертность, что значила смерть, не приходило к нему. Он не знал на самом деле. До этого момента. Слова были просто словами до того момента, пока с ними не были связаны эмоции, и многие вещи могли стать по-настоящему понятными, только если их пережить, осознал он. Не только смерть, хотя это было тем, что пришло первым на ум, учитывая то, что случилось сегодня. Были и другие слова — слова, значение которых он знал, хотя память о том, каким образом он это узнал, была отобрана. Слова, которые, в принципе, были ему знакомыми, но при мысли о которых он не чувствовал никакой эмоциональной связи. Никакого прошлого опыта. Такие как… дом. Семья. Любовь. Он знал, что они означали, но не мог представить, как это, не мог почувствовать это. И самым ужасным было то, что он даже не скучал по ним. Он осознавал отсутствие этих вещей, потому что эти понятия были известны его разуму, и логически он знал, что, скорее всего, у него где-то были и дом, и семья. Но он не ощущал потери или боли при мысли об этом… потому что он их не помнил. О, отсутствие воспоминаний в целом его раздражало, и он отчаянно хотел вернуть их… он был напуган, он был рассержен и сбит с толка. Но что касалось этих слов… этих понятий и эмоций… у него отсутствовала связь с ними. И он не чувствовал близости ни к кому, кроме девятерых, которых узнал здесь. Тот, кем он был сейчас, никогда не знал ничего иного. Ему не по чему было скучать. И как было можно скучать по чему-то, чего никогда не имел?