Самое страшное

Свет в спальне не горел. Киеши, сгорбившись, стоял у окна, и по его лицу метались красно-синие отблески уличной рекламы, из-за которой пришлось повесить глухие шторы, чтобы чертова иллюминация не мешала спать. Он выглядел несчастным, и это раздражало до крайности, потому что в мыслях у Киеши явно был кто-то другой. Ханамия стукнул по выключателю, привлекая к себе внимание: – Налюбовался видом? Раздевайся. Киеши молча стянул майку и положил ее на подоконник, потом расстегнул ремень и потянул вниз брюки так буднично, словно готовился ко сну. Снял носки. Когда он взялся за резинку трусов, Ханамия остановил его: – Достаточно. Подойди, я хочу посмотреть. Спокойствие Киеши злило. Ну ничего, сейчас эта маска безразличия с него слетит. Ханамия опустился на колени. Интересно, о чем сейчас думает Киеши? Он протянул руку и сделал то, о чем давно мечтал: прикоснулся к бугрившимся на колене шрамам. Киеши непроизвольно подался назад. – Стой на месте. Прикрыв глаза, Ханамия кончиками пальцев очертил все три шрама, – один большой и два поменьше, – запоминая ощущения. Он как будто оставил Киеши автограф, доказательство того, что был в его жизни и повлиял на нее. Ханамия надеялся, что в сырую погоду колено побаливает и напоминает о травме и тяжелой реабилитации: операция в США, потом полгода восстановительного периода в Японии и снова поездка в Штаты. Киеши собирался там остаться, нашел работу, и Ханамия, удовлетворившись, перестал отслеживать его перемещения, но судьба свела их снова. Киеши неловко перенес вес с одной ноги на другую, и Ханамия очнулся от воспоминаний. Он сидел, прижавшись лицом к чужому колену, под щекой был самый длинный из шрамов, и это так возбуждало, что перед глазами темнело. Он поднялся, встав вплотную к Киеши, и тихо спросил: – Ты простил меня? За то, что я с тобой сделал, ты меня простил? – Не сразу, – глухо ответил тот. Ханамия привстал на цыпочки, обнимая его за шею, и прошептал: – А за то, что я собираюсь сделать, тоже простишь? Киеши напрягся, было понятно, что он только усилием воли удерживается от того, чтобы оттолкнуть. – Так предан своим друзьям… – продолжал Ханамия, положив руку ему на грудь и вслушиваясь в стук сердца. Сейчас он собирался нанести пробный удар, бил не наверняка, и ему нужна была реакция, чтобы понять, куда двигаться дальше. – А ты когда-нибудь задумывался, нужны ли им твои жертвы? Или о том, за что тебя ценят? Ведь неплохо иметь под рукой того, кто прикроет твою задницу, даже случись что-то очень-очень плохое, правда? Такого доброго и безотказного дурачка, который подчищает все твое дерьмо, а? И так удобно, что он ничего не просит взамен. Ведь вы друзья... Сердце под ладонью уже частило, как сумасшедшее, и Ханамия, ликуя, поднял взгляд. Киеши улыбался. А еще смотрел на него с жалостью: – Ты совсем ничего не понимаешь, – сказал он. И по волосам потрепал. Снисходительно, как ребенка, живо напомнив про тот злосчастный матч. Перед глазами все заволокло красным туманом. Как и тогда, пришлось сдерживаться, чтобы не вцепиться Киеши в глотку. Мало кто мог так быстро вывести его из себя, несколькими словами доводя градус бешенства до критического. Ханамия отвернулся и стал медленно раздеваться, чтобы выиграть время и взять себя в руки. Они уже давно не школьники, он больше не позволит так легко собой управлять. Киеши думает, что ему открыто какое-то сакральное знание о людской природе? Идиот. Ханамия множество раз наблюдал, как такие благородные кретины в конце концов оставались ни с чем, часто он и сам прикладывал к этому руку. Потому что глупость должна быть наказана. Настроение улучшилось, и он, улыбаясь, сел на кровать, поманив к себе Киеши. Тот послушно подошел, снова нацепив уже успевшую приесться горестную мину. По ком же он так убивался, что каждый раз приходилось прикладывать усилия, чтобы переключить его внимание на себя? Ханамия был уверен, что выяснит это еще до конца месяца. Тем более что подозреваемых было всего двое, и оба они носили фамилию Хьюга. – Сними трусы, – сказал Ханамия и откинулся назад, опираясь на локти. – Ты не… – вопросительно начал Киеши, но не стал договаривать, только посмотрел угрюмо. Он ответил безмятежным взглядом и качнул подбородком: – Поторапливайся. Киеши стянул трусы, хотел положить их вместе с другой одеждой, но Ханамия сказал: – Погоди-ка… Засунь их себе в рот. И расхохотался от шокированного выражения лица Киеши. Ну наконец-то удалось его пронять! – Иди сюда, – позвал он, отсмеявшись. – Да брось их уже! Вцепился, как в сокровище какое. Тот подошел голый, и Ханамия жестом показал ему повернуться спиной. Ощущение власти пьянило. Целый месяц можно делать с ним все что угодно, времени с головой хватит, чтобы сломать и вдоволь напрыгаться на обломках. Ханамия представил, как ставит босую ногу на развороченную грудь, где искореженные куски металла залиты теплой кровью, и облизнулся. Он вырвет это чертово железное сердце, а то, что останется от Киеши Теппея, больше никогда не рискнет попасться ему на глаза. – Ладно, разворачивайся, – сказал Ханамия и залип. Он смотрел не на член, – ну да, как и ожидалось, большой, то еще счастье, – его вниманием завладели руки. Крупные кисти подрагивали: Киеши делал непроизвольные попытки сжать кулаки, и тут же усилием воли заставлял себя расслабить мышцы. Ханамия представил, как эти руки обхватят его бедра, и почувствовал, что у него встает. – Раздень меня, – облизнув губы, сказал он. – Медленно. Догола. И будь… хм… нежным. Неприятие, отразившееся на лице у Киеши, с лихвой искупало всю проведенную по его оправданию работу. Если б Ханамия мог, то брал бы гонорары такими вот болезненными гримасами. Жадно впитывая чужую сердитую беспомощность, он почти не чувствовал, как с него снимают расстегнутые брюки, только по привычке приподнял бедра, и тут Киеши наклонился и поцеловал его под пупком. Ханамию подбросило от прикосновения теплых губ, он не ожидал такого. Киеши снова поцеловал его, теперь чуть ниже паха, потом еще раз и еще. Брюки он стягивал самым варварским способом, нещадно сминая ткань, но Ханамия не мог даже прикрикнуть: каждый раз, когда он открывал рот, на внутреннюю сторону бедра ложился новый поцелуй. Киеши действительно был нежен. Ханамия лишь хотел больнее его уколоть, но сам почувствовал себя униженным, когда чужой язык коснулся щиколотки. Киеши закрыл глаза, и если бы не угрюмая складка между бровей, то сложно было бы догадаться, что он находится здесь по принуждению. Оставшись в одних трусах, Ханамия широко раздвинул ноги и пригнул голову Киеши к своему паху. Он потерся членом о лицо Киеши: – Подыши. Подыши через рот, глубоко. Горячие выдохи, проникавшие через ткань, заставили закусить губу, сдерживая стон. Ханамия ухватился за короткие волосы у Киеши на затылке: – Не стригись. На этот месяц я запрещаю тебе стричься, – бормотал он, вминаясь пахом в чужое лицо, чувствуя, как перекатываются яйца между открытых губ. Еще немного, и он кончит. Со вздохом Ханамия откинулся на спину и предоставил Киеши продолжать самому. Тот так же медленно избавлял его от последней детали одежды, аккуратно оттянув резинку спереди. Ханамия прикрыл член ладонью, показывая, что тут касаться не стоит. Сейчас открывшаяся головка была такой же темно-красной, как его любимая рубашка, и Ханамия знал, что хватит пары прикосновений – и он спустит. Киеши прикусывал кожу на внутренней стороне бедер, а Ханамия уже готов был поставить свой диплом, лицензию и пароль личной почты на то, что трахается тот божественно. Он настолько увлекся планированием мести, что упустил из виду – из таких альтруистов и получались самые лучшие любовники: щедрые на ласки и внимательные к партнерам. Сам Ханамия, понятное дело, таким не являлся, но секс любил разнообразный и преимущественно изматывающий. "Надо было найти его раньше", – думал он, забрасывая ногу Киеши на плечо и пяткой подтягивая к себе. С личной заинтересованностью все ощущалось гораздо острее, будто после "коктейля", какими они развлекались в студенческие годы, но сейчас Ханамия, конечно же, был чист, он первым из своей тогдашней компании и завязал с наркотиками. Однако ту щекочущую легкость и глубину восприятия, когда любое случайное прикосновение воспринималось изощренной лаской, он не забыл. Мелькнула мысль, что Киеши что-то подсыпал ему в выпивку, но Ханамия сразу ее отбросил. Не вариант. Оставалось признать очевидное. – Давай, – выдохнул он, когда между его членом и губами Киеши осталось всего несколько сантиметров. – Отсоси мне. Тот замешкался. Сначала вроде бы наклонился вперед, но потом остановился и сделал попытку отстраниться, упираясь в его колени. – Куда собрался? – Ханамия проворно ухватил его за пряди на макушке, оттягивая голову назад и заглядывая в глаза. – Я сказал тебе отсосать мне. – Ханамия… – Испугался большого и страшного члена? Не волнуйся, не укусит, – криво усмехнулся он и наклонился ниже. – Ты что-то недопонял, Киеши? – вкрадчиво поинтересовался он. – Кажется, мы договорились, что ты будешь стараться. Ведь тебе же не хочется, чтоб твои распрекрасные Хьюги пострадали? Их уже трое, так? И все мелкие и крикливые. Милашки… Как там зовут лапочку-дочку? Кеико? – Киоко, – тяжело сказал Киеши, и от его взгляда по спине поползли мурашки. В квартире у Ханамии всегда было тепло, он держал температуру на двадцати трех градусах, но сейчас верхние двадцать словно куда-то испарились. – Не трогай ее. В этот момент он выглядел так, что уверенность в его невиновности покачнулась, хотя Ханамия мог дать руку на отсечение, что Киеши не способен на убийство. – Не трону, – ровно ответил Ханамия, овладев собой, – но ты перестанешь изображать девственника и отсосешь у меня. И не один раз. И задницу подставишь. И все остальное тоже сделаешь, если я скажу. В этом заключается наше соглашение, а не в том, чтобы обеспечить вчерашнему зеку месяц приятного необременительного секса. – С тобой не может быть приятно. – Ну, это тебе, – хохотнул Ханамия. – Ладно, ближе к делу. – Он ласково погладил Киеши по затылку, ероша короткие волосы, и нарочито страстно протянул: – Давай, поработай ротиком, де-етка. Так, лицензию и диплом можно будет восстановить, а пароль срочно было пора менять: сосать Киеши не любил и, соответственно, не умел. У Ханамии даже упало слегка от этого невнятного слюнявого елозанья. Хуже минета ему еще не делали, даже в старшей школе те дурочки, которых, выдавая пару улыбок и примитивных комплиментов в день, через неделю можно было развести на секс, сосали куда лучше. Он лежал, раскинув руки, и смотрел в потолок, думая о послезавтрашнем деле. Где-то на периферии сознания сопел Киеши, его слюна стекала на яйца, и не было никакого сравнения с тем кайфом, который Ханамия ловил от простых поцелуев. – Так, хватит! – сказал он, пихнув Киеши ногой. – Дай руку. Тот колебался так долго, что Ханамия закатил глаза, но в конце концов протянул. Ханамия опустил ее себе на член, почти опавший в результате их экзерсисов, сжал, провел вверх-вниз – по слюне скользило хорошо – и огладил крупные костяшки и тыльную сторону ладони до запястья. Посмотрел на Киеши, тот настороженно взглянул в ответ. Ханамия поддал бедрами, прозрачно намекая на желаемое продолжение, и Киеши начал ему дрочить так аккуратно, будто член был из тонкого фарфора. Вот это уже возбуждало. В огромной лапище Киеши показывалась только головка, и Ханамия шире раздвинул ноги, жалея, что не может дотянуться до смазки – слюна подсохла, и от трения нежная кожа под головкой начинала побаливать: Киеши осмелел и теперь двигал рукой размашисто, будто желая доставить удовольствие. Еще несколько секунд Ханамия вертел в голове эту мысль, а потом его осенило: да ублюдок только того и добивается! Хочет обойтись одними руками. Он схватил Киеши за запястье, заставляя убрать руку, и потянул на себя. Тот неуклюже привстал, подчиняясь. Ханамия мельком взглянул вниз, проверяя, не встало ли у Киеши, и снова вид дал по мозгам: эти ебаные благословенные шрамы, его личное клеймо. Он хотел бы выжечь их заново раскаленным железом. В горле пересохло, и уже неважно было, что член Киеши по-прежнему оставался вялым; да будь этот сеятель добра хоть импотентом, Ханамия свое получит. Он придвинулся ближе, садясь на растопыренную ладонь, которой Киеши опирался на кровать, поерзал, притираясь, и потянулся за поцелуем. Натруженные губы хотелось попробовать, но Киеши не дался, отвернулся. О боже, что это за цирк?! Умри, но не дай поцелуя без любви? Ханамия взял его за плечи обеими руками, с удовольствием ощущая, как перекатываются тугие мышцы, и проникновенно сказал: – Если в ближайший час ты еще раз дашь мне понять, как тебе отвратительно все то, что тут происходит, я верну тебя обратно за решетку, а потом вплотную займусь Хьюгами. Ты знаешь, что я могу. Не вынуждай. Он старался смотреть бесстрастно, про себя гадая, не переигрывает ли, но Киеши в очередной раз повелся на блестящие липкие нити. Конечно, ему не нужна была фальшивая страсть. Гораздо интереснее было наблюдать, как Киеши ломал себя, пытаясь загнать неприятие глубже и притвориться, что ему нравится, просто потому что Ханамия приказал это сделать. Щелк. Они целовались, и Киеши действительно делал все так, словно находился тут по доброй воле. Было ясно, что целоваться он умел и любил, Ханамия едва заметил, как его опрокинули на спину и вжали в кровать. Киеши неловко лег на него сбоку, поморщившись, – Ханамия почувствовал это губами, – когда пришлось опереться на больное колено, все-таки сидение на корточках даром не прошло. Но Киеши не дал ему вдоволь это посмаковать, он целовал все глубже и требовательнее, терся членом о бедро Ханамии, и тот уже мог почувствовать, что импотенцией тут и не пахло. "Вот так, – думал он, обхватывая Киеши за задницу, – сколько бы ты ни махал своим знаменем добра, а искренности в тебе не больше, чем во мне. Иначе бы не смог так притворяться, что почти можно поверить". У них с Киеши было немало общего, Ханамия это чувствовал, вот только в его игре теперь не существовало "почти", ему верили. Он не перестал играть на публику, но теперь делал это для себя, а не для окружающих. Мнение глупцов-обывателей его не интересовало, а тех немногих, кто мог пробиться за фасад, Ханамия сбивал на подлете. Умные люди были опасны. Он всегда предпочитал недалеких и смеялся над теми, кто любил рассуждать про круги общения, где все друг с другом на равных. Равенство – это миф, еще одно из пафосных, но пустых понятий, существовавших только на бумаге. Киеши обхватил его член, и это сразу вырвало Ханамию из дебрей дешевой философии. Он толкался в теплый кулак, отчасти злясь на себя, что снова не может удержать стоны. Как бы гениально он ни притворялся в зале суда, в постели всегда было понятно, нравится ему происходящее или нет. Киеши целовал его в шею, покусывая, и от легкой боли Ханамия заводился еще сильнее, чувствуя, как проезжается по бедру твердый член. Если у Киеши все так хорошо с самовнушением, то надо будет в следующий раз приказать ему представить, что он умеет делать минет. Вот черт, он же хотел… хотел… хотел… бля-а-а-адь!.. Ханамия судорожно задвигал бедрами, кончая, а потом спихнул с себя Киеши и изо всех сил врезал ему по больному колену. От ответного удара он свалился с кровати и смог подняться только через несколько секунд. От бешенства его буквально колотило, и если б в голове так не шумело, Ханамия бы снова бросился на Киеши. – Охуел? – мрачно спросил тот, растирая ногу. На его лице не было ни следа раскаяния, только злость. Ханамия оторопел. Да и что он мог предъявить в ответ? "Ты заставил меня кончить так, чтобы и тебе было хорошо"? Даже в мыслях это звучало глупо. – Не приближайся ко мне, – предупредил Киеши, кривясь от боли и сдвигаясь к краю кровати. – И ухитрился же зарядить точно в стык… Больной урод. – Я тебя… – Да, ты меня. И меня, и всех моих близких. Я знаю, Ханамия. Даже такой придурок, как я, может запомнить угрозы, если их повторять каждые десять минут. Ты псих и садист, я знаю это со школы, и удивлен, что ты до сих пор не загремел в больницу или в тюрьму. При всем твоем уме ты не в состоянии понять простых вещей. Мне тебя искренне жаль… Киеши снова понес высокопарный бред, и Ханамия поплелся на кухню за льдом. Он получил за одну минуту оргазм и удар в челюсть, и еще вопрос, что из этого сильнее выбило его из равновесия. Не хотелось выслушивать нотации, которыми оправдывал себя каждый второй неудачник, сейчас гораздо больше заботило собственное лицо: левая половина горела огнем, будто его искусали пчелы. Киеши заплатит, за все заплатит, вот только дайте добраться до холодильника. До этого момента Ханамия и не подозревал, что у него настолько большая квартира. Холод обжег так сильно, что Ханамия зажмурился, стряхивая с ресниц выступившие слезы. Он тяжело привалился к столу, так, что деревянные ножки заскрипели по полу, сдвигаясь. За спиной послышались шаги. – Ханамия… Вот блядь, он и сюда приперся морали читать! – Мне очень жаль. Прости, я не хотел, чтоб так вышло. Он обернулся, протирая глаза кулаком. Киеши выглядел несчастным, и Ханамия пытался определить, сколько в нем искреннего сожаления, а сколько – притворства. Правда, его не особенно заботило, действительно ли Киеши чувствует себя виноватым, он все равно втройне заплатит за этот удар, но в свете открывшихся фактов стоило пересмотреть свое отношение. Ставки повысились. – Что, ты уже не хочешь вызвать мне психиатра? – вот черт, даже говорить было больно. К понедельнику он будет выглядеть как жертва неумелого пластического хирурга. Придется просить о переносе дела, а судья Кавашима и так его терпеть не может. Надо будет покопаться в его деле и сочинить соответствующую легенду. – Дай я посмотрю, – сказал Киеши, и Ханамия неохотно позволил отвести от лица импровизированный компресс. После ледяного полотенца руки Киеши казались обжигающе горячими. – У тебя есть какая-нибудь мазь? – От сумасшедших зеков? Точно не помню, но, кажется, был какой-то репеллент, – ядовито прошипел Ханамия и рухнул на стул, махнув по направлению к ящику, где он держал лекарства. – Я тебя засужу, будешь до конца жизни на мою реабилитацию работать. – Жаль, что мне раньше не пришло это в голову, – отозвался Киеши, роясь в аптечке. – А то бы ты поработал на мою. Расходы на операцию были огромными, и если бы не… – он резко осекся, видимо, осознав, с кем так непринужденно болтает, но было поздно. – О, нашел! – он помахал дурацким флаконом, по форме напоминавшим кривой член, и подошел к Ханамии. – Ну же, опусти руки. Я хочу помочь. – Ты уже достаточно помог, ублюдок. Кто из нас еще садист, – он поморщился, когда кожи коснулись чужие пальцы. Киеши действовал осторожно, даже бережно, но, понятное дело, злости это не умаляло. Пока тот обрабатывал последствия своего рукоприкладства, Ханамия его разглядывал. Суровая складка между бровей исчезла, теперь его лицо выражало только сосредоточенность. Закончив, Киеши даже слегка улыбнулся, и Ханамия немедленно вышел из себя. – Проваливай, – он пихнул Киеши в плечо, и тот отступил, снова нахмурившись. – Собирай свое вырвиглазное шмотье и вали, на сегодня все. Блядь!.. – он только обратил внимание, что стоит голый и обляпанный собственной спермой, а Киеши уже успел натянуть трусы. Подхватив полотенце с почти растаявшими кубиками льда, Ханамия потащился в ванную. За шумом воды он не услышал, как хлопнула входная дверь, но, когда вышел, Киеши уже не было. Ханамия добрался до спальни, рухнул на разворошенную постель и проспал остаток ночи и все утро как убитый.