Замочная скважина

Иван и Гилберт прошли в гостиную. Брагинский не имел и малейшего понятия о том, как пройдет этот разговор, но было ясно одно — поговорить надо. И тут дело даже не в том, что там произошло между Гилбертом и Феличиано, или о том, что отношения братьев испорчены просто дальше некуда. Была еще одна тема. — Я и представить не мог, что ты вот такой, — сказал Байльшмидт, присев на диван. — Мне казалось, что ты будешь кем-то… кхем… Он замер, словно подбирая подходящее слово, а Иван, изображая из себя гостеприимного хозяина, поспешил всучить нерадивому гостю бутылку пива. Тот ее принял с таким недоуменным видом, будто силился понять, что же вообще происходит. — Кем? Брагинский выглядел веселым. Если бы Гилберт не знал его достаточно хорошо, он бы купился на эту маску. Хотя бы потому, что проницательности в его натуре было не больше, чем тактичности у затупившегося топора. Тот же Людвиг разбирался в людях лучше, а ведь его столько времени так ловко обманывал Феличиано. Байльшмидт откинулся спиной на диван и откупорил крышку бутылки. Вряд ли его брат вернется скоро, так что можно спокойно все обсудить и расставить, наконец, все по местам. — Кем-то более миловидным, маленьким, трогательным и беззащитным. Ну, знаешь, кем-то вроде Феличиано. Иван хмыкнул. — Опять этот Феличиано… Что ж, теперь мы понимаем, что ты ошибся. Хотя признаюсь, я сильно удивлен тем, что ты не попросил мое фото у Людвига. Вместо этого ты начал трахать его парня. Любопытно. Я сразу понял, что ты нелогичный, но чтоб настолько… Гилберт тут же откашлялся и моментально покраснел. — Знаешь ты, как подцепить… — А разве это не так? На сей раз Байльшмидт промолчал. — Ты ведь знаешь, я… Я не думал, что мы вообще когда-то встретимся, ты не давал мне шансов на это. Иван кивнул. Он это понимал, понимал слишком хорошо. Но при этом, несмотря на всю очевидность ситуации, он помнил, как сильно заныло его сердце, когда Людвиг сообщил о том, что его парень изменил ему с его старшим братом. Людвиг и понятия не имел о том, что брат и его лучший друг уже были знакомы. Знакомы не лично, но все же. Он и представить не мог, что данное происшествие причинило боль не только ему, но и Брагинскому. При всем этом Иван понимал всю абсурдность ситуации. Он ведь сам виноват. У Гилберта натура такая — он собственник, который будет с яростью защищать то, что принадлежит ему. Он был в поиске кого-то, кто нуждается в его защите, кто отдастся ему целиком и полностью. И этим кем-то вполне мог стать сам Иван. Они познакомились случайно. Как-то раз Людвиг позвонил Брагинскому с телефона брата, а тот без задней мысли сохранил номер. Спустя меньше месяца, будучи пьяным и страдающим от скуки и расставания с очередной пассией, Гилберт набрал чужой номер. Он разбудил мирно спящего Ивана и нагло потребовал, чтобы тот его выслушал. Собственно, они и познакомились намного позже, уже когда Гилберт излил незнакомцу душу и начал рассказывать о том, что мечтает найти свою любовь. Он говорил долго, а Брагинский молча его слушал. А потом, когда поток слов закончился, Иван начал расспрашивать его о чем-то, и все дальнейшее уже больше походило именно на разговор. Им нравилось слушать голоса друг друга, и в этом было что-то… невероятное. Спустя два дня Гилберт позвонил снова. Брагинский так и не рассказал лучшему другу о странном знакомстве, хотя повод был, когда спустя два месяца Людвиг приехал в Санкт-Петербург по рабочим делам. Иван прекратил это общение до приезда друга. Теперь сложно понять, почему он принял именно такое решение. Ведь их диалоги с Гилбертом не были дружескими. Порой они напоминали приятельские беседы, которые плавно перетекали в нечто наподобие секса по телефону. Иван много раз видел фото Гилберта в портмоне Людвига и знал, как тот выглядит, но Байльшмидт о внешности собеседника и понятия не имел. Он пытался уломать Ивана, дабы тот сам прислал ему фото, это стало маниакальной целью — узнать именно от самого Брагинского, а не иными путями. Такое странное общение помогало Гилберту не думать о Феличиано, спасало его рассудок, заставляя верить в то, что есть другой юноша, свободный и куда более сильно подходящий ему. Но потом Иван оборвал все контакты. Имя Феличиано то и дело мелькало в их разговорах, и пусть Брагинский не знал о том, что Гилберт уже несколько раз спал с тем юношей, он отчаянно ревновал, понимая, насколько же он сам далек от идеала Байльшмидта. Не по характеру, нет, тут-то все было просто идеально. Он бы не понравился ему именно внешне, а осознание того, что разочарование Гилберта больно ударит по нему, Ивана просто не оставляло в покое. На этом их телефонные отношения и закончились. Байльшмидт тогда сорвался, долго названивал Брагинскому и даже хотел бросить все и полететь в Россию, и именно в тот миг рядом с ним оказался Феличиано. Гилберт решил выкинуть из памяти все то, что связано с тем неведомым Иваном и полностью отдался запретным отношениям с любимым человеком собственного брата. — Теперь ты понимаешь, почему не давал, — кивнул Иван. — И хорошо, что все закончилось именно так. Гилберт отхлебнул немного пива. — Я не настолько помешан на внешности, как ты думаешь. — Разумеется. Брагинский усмехнулся и поднялся с места. Ему было отчаянно не по себе, хотя он и пытался это скрыть. В сердце больно кололо, и как бы сильно не пытался убедить себя в том, что все забылось за минувший год, это не было правдой. Ведь Иван тогда надеялся на то, что Гилберт будет настойчив, что он сам все поймет, расспросив Людвига, что он, возможно, примет его таким, какой он есть. Но между ними появился Феличиано. Этот милашка-итальяшка ловко завладел сердцами братьев и крутил ими так, как хотел. А те его любили. Каждый по-своему, но все же. Иван чувствовал себя таким же несчастным, как и Альфред, который тоже скрывал печаль за лучезарной улыбкой. А вот Феличиано в итоге не смог усидеть на двух стульях. И теперь они все имеют то, что имеют. — Иван… Черт возьми, неужели нельзя было просто сказать, что не так? Я бы понял, черт возьми. — Нельзя было, — спокойно отозвался Брагинский, подойдя к окну. Он бездумно уставился на аккуратные лужайки и стриженный газон. — Не криви душой, Гил, тебе это не идет. Я слишком хорошо помню все то, что ты мне говорил. Послышался стук. Иван даже не оглядываясь понял, что Байльшмидт слишком уж громко поставил на стол бутылку с пивом. Что ж, пусть нервничает, он это заслужил. Брагинский не был никогда злорадным, но ведь сейчас речь шла не о том, что больно было ему. Куда важнее Людвиг, который пострадал больше всех. Он единственный, кто не кривил душой, не лгал, был честен со всеми и не утаивал ничего. А Иван Людвига любил. Любил так, как любил бы родного младшего брата, будь у него таковой. Так что пусть теперь и Феличиано, и Гилберт мучаются за его разбитое сердце. Определенно, Людвиг заслуживал большего. Байльшмидт настиг его внезапно. Ушедший в свои мысли Иван как-то упустил тот миг, когда Гилберт оказался так близко к нему. Схватив Брагинского за плечи, немец развернул его к себе лицом. — Хватит притворяться! Я ведь тоже помню все то, что ты мне рассказывал. Я знаю тебя, как облупленного! Улыбка с лица Брагинского исчезла. — Не кричи на меня. Гилберт замер. Его руки сжимали слишком крепко, так что Иван заподозрил, что на руках останутся синяки. Взгляд мужчины перед ним мог, казалось, просто обжечь. Прошло несколько мучительно долгих мгновений, прежде чем он ослабил хватку. — Я бы не посмотрел на Фели, если бы у меня был ты. Брагинский знал, что он не врет. Байльшмидт мог врать кому угодно, но только не ему. — Что ж, ты на него посмотрел. Значит, я правильно сделал, что прекратил это все еще тогда. — Нет! На сей раз Гилберт со всей силы швырнул его в сторону. Не ожидавший подобного Иван повалился на диван, ударившись локтем о столик. Вопреки здравому смыслу, он даже не разозлился сам. Единственное, что он вообще мог чувствовать — это простая человеческая усталость. Когда Гилберт вновь оказался рядом, на сей раз буквально повалившись на него так, что стало тяжело дышать, Брагинский вздрогнул. Чужие губы накрыли его уста слишком уж неожиданно. Иван застыл, слишком обескураженный. Должно быть, именно его шок позволил Гилберту углубить поцелуй, подмяв его под себя. Иван не сразу пришел в себя. Байльшмидт целовал его властно, сжимая в своих тисках, именно так, как ему всегда и хотелось, но сама мысль о том, что вот так же он еще недавно целовал Феличиано, мешала хоть немного насладиться моментом. Решительно вскинув руки, Брагинский резко оттолкнул от себя немца, повалив его на диван рядом. Сразу после он пожалел о том, что не удалось сбросить Гилберта на пол, так было бы справедливее. — Отвали от меня! — твердым тоном сказал русский. — Если так приспичило, иди и сосись со своим итальянцем. Стоило признаться самому себе — он ревновал. Ревновал так сильно, что маска равнодушия и напускного веселья начала рушиться под гнетом реальности. — Черт… — Гилберт едва не взвыл, обреченно улегшись на место. — Он не мой, и никогда моим не был. — Не мои проблемы. Брагинский сел прямо и устало потер виски. Губы все так же горели от жаркого поцелуя, и тело желало продолжения грубой ласки, но разумом Иван понимал, что подобного допускать нельзя. — Я хочу тебя, — сказал вдруг Байльшмидт совершенно спокойным тоном. — Всегда хотел. И что бы ты там не думал, я не помешан на внешности. Ты мне нравишься, черт тебя возьми. Лицо Брагинского моментально вспыхнуло. — Прошу тебя, уйди, — проговорил он, не зная, как угомонить бешено бьющееся сердце. — Просто уйди и оставь меня, это все равно не имеет никакого значения. Несколько томительно долгих секунд Байльшмидт молчал. Иван чувствовал на себе его тяжелый взгляд, а потому боялся пошевелиться, но вот Гилберт приблизился к нему и шепнул на ухо: — Знаешь, ты ведь сейчас не в другой стране, и динамить меня больше не сможешь. Я уже позволил однажды тебе ускользнуть, больше такого не повторится. Иван даже не успел осознать, что ему сказали. Очевидно, Гилберт все уже для себя решил.