Замочная скважина

- Однако, ситуация… На столе уже стояли одна пустая бутылка из под водки и грязные тарелки. Впрочем, насыщение желудка ситуацию не спасло, как бы прискорбно это ни было. - Вот так. Людвиг глубоко вздохнул. Он смог выговориться и всё рассказать другу. Теперь Иван всё знает и понимает. - Это паршиво, парень. А брат у тебя тоже не шибко скромный, знаешь ли. Попытался обвинить тебя. И это вместо хотя бы банального извинения. Тоже мне, брат. Немцу стало намного легче, когда он услышал слова поддержки. Мир ещё не сошёл с ума, лучший друг на его стороне и он всё понимает. - Я просто не хотел больше его слушать, - признался он. – Мне стало так противно… - Конечно, стало! – тут же кивнул Брагинский. – Да я бы ему врезал от души и пару ребер сломал за такие слова. Бывают же в мире мрази. А итальяшка твой просто шлюха. Ты уж извини… - Всё нормально, - отозвался Людвиг. – Так оно и есть. - Да уж… - Брагинский почесал затылок и снова потянулся к наполненному стакану. – Я бы, наверное, что-то ужасное сотворил на твоём месте. Железные у тебя нервы. Байльшмидт невольно уловил в его голосе странные нотки. Словно в какой-то момент друг подумал о чём-то своём. - Ваня? Брагинский залпом осушил стакан и поморщился. - Чего? - Я никогда тебя не спрашивал, но… На самом деле, он просто стеснялся об этом спросить, хотя мог. Людвиг ничего не знал о личной жизни лучшего друга, хотя его всегда интересовали такие подробности. Просто Иван не распространялся об этом, а немец не знал, стоит ли соваться с расспросами. - Что? – спросил Брагинский, глядя на друга. - Я всегда рассказывал тебе о своей личной жизни, но ты не распространялся на подобные темы. Иван усмехнулся. - Да что там рассказывать, не было особо ничего. Байльшмидт удивился. Ему совершенно не верилось в то, что у друга нет никакого опыта в отношениях. В конце концов, ему двадцать восемь лет, он же ровесник Гилберта. - Как это? - Очень просто, - Ваня хихикнул. – В этом не было особой необходимости, так что я полностью посвятил себя работе. - Как же так? Неужели ты никогда не любил? В представлении Людвига Брагинский был просто примером дружелюбия и радушия. Он умел ценить мелочи, всегда открывал всем сердце и старался быть милым и общительным. Он был замечательным. По крайней мере, в отношении самого Байльшмидта так точно. Ему можно было довериться полностью и быть уверенным в том, что он не подведёт. Так неужели Иван ещё никогда не любил и не был любимым в самом прямом смысле этого слова? - Любил, - кивнул Брагинский. – Но счастья мне это не принесло. - И как это понимать? Улыбка Ивана немного поблекла, и Людвиг тут же укорил себя от того, что завёл заведомо неприятную тему. Но отступать было уже поздно и просто глупо. - Ты уверен, что хочешь знать подробности? Байльшмидт кивнул: - Уверен. - Что ж… - Иван всё так же улыбался, хотя радости в этой улыбке совершенно не наблюдалось. – Просто я всегда влюблялся в тех, кому не был нужен. Один раз меня просто поиспользовали и, как это принято говорить, разбили сердце. Приятного мало. Людвиг потрясённо замер. - Прости. - Всё нормально. Я всегда сох по тем, кому было на меня плевать. Ничего особенного. От этих слов Байльшмидту стало очень неприятно. Как же так? Почему такой замечательный человек, как Иван, так несчастен? Это, как минимум, несправедливо. - У меня это просто в голове не укладывается, - признался немец. Он тут же налил себе водки и, осушив стакан, закусил кусочком хлеба. Перед глазами на миг стало как-то туманно, но вот он снова видит лицо друга. Ваня всегда улыбался с грустью в глазах. - Когда я был школьником, я влюбился впервые, - сказал Брагинский. – Этот парень был старше. Он часто с кем-то дрался и был очень крутым. Мне так и не хватило храбрости с ним заговорить. Он окончил школу и на время исчез из моей жизни, а я долго страдал и мечтал о том, чтобы снова его увидеть. Потом мы пересеклись в университете. Он был совершенно другим, от прежней крутости не осталось и следа. Я тоже изменился, стал сильнее. Он так и не узнал меня. Этот рассказ был похож на покаяние, и Людвиг не понимал, почему. Он не прерывал друга и внимательно его слушал, но когда Иван замолк и впал в раздумья, Байльшмидт спросил: - Он знал о твоих чувствах? Брагинский кивнул. - Да. Полагаю, ему было от этого противно, но он боялся меня и не говорил ничего. Я же готов был сделать для него всё, что угодно. Это была даже не любовь, скорее какое-то наваждение. Людвиг налил всё, что осталось в бутылке, в стакан Ивана и убрал в сторону пустую бутылку. Очевидно было, что русскому стоит выпить. Особенно при учёте того, что он, в отличие от самого Людвига, очень медленно пьянел и был мало восприимчив к алкоголю. - Вы встречались? – осторожно поинтересовался Байльшмидт. - Я бы не сказал. Однажды я набрался смелости и признался ему в любви, а он потребовал, чтобы я доказал свою любовь. - Каким же образом? Брагинский отвёл взгляд. - Он сказал, что я должен буду уступить ему в постели. Он понял, что имеет большую власть надо мной и стал этим пользоваться. А я просто не смог не пойти у него на поводу. Тут-то Байльшмидт и осознал, почему Ваня так старательно избегал этой темы. О таких вещах лучше не говорить вслух. - А у тебя был опыт к тому времени? Иван невольно усмехнулся. - Я был девственником и мало что смыслил в таких вещах. А вот Торис был очень даже опытным. Он причинил мне адскую боль, воспользовался моим доверием, связал меня и… - мужчина запнулся. – В общем, это был далеко не самый лучший раз. Людвиг шокировано округлил глаза. - Это ужасно. - Наверное. Брагинский снова замолк. Немец снова мысленно покорил себя. Не надо было начинать этот разговор. Однако он даже не представлял, что лучший друг пережил нечто настолько ужасное. - Он сделал фотографии, - продолжил Иван. – Когда всё это закончилось, я долгое время не мог встать на ноги. Мне было больно и обидно, но самым паршивым было то, что Торис стал меня шантажировать этими фотографиями. В конце концов, я просто психанул и избил его, да так, что его в больницу увезли с сотрясением мозга. Как ни странно, он никому ничего не рассказал. Наши пути просто разошлись и мы никогда после не виделись, но я ещё лет пять продолжал его любить. И это было самым противным из всего. - Это… - Байльшмидт потрясённо выдохнул. – Это на самом деле просто ужасно. - У меня больше никогда не было желания кого-то любить. Никогда… - Иван всё так же улыбался, но в этой улыбке была только непреодолимая грусть. – Так легче. - Прости, что завёл эту тему. - Нет-нет, что ты, - русский немного нервно хихикнул. – Мне надо было кому-то это рассказать. А кому, если не лучшему другу, правда? Я ведь только тебе могу довериться. Людвиг затаил дыхание. И почему он не замечал этого раньше? Брагинский всегда его поддерживал в любой ситуации, чего бы это не касалось. И всё это время он сам отчаянно нуждался в поддержке. Интересно, сколько времени он носил в себе такую травму? Сколько лет он держал при себе эти переживания, боясь просто высказаться кому-то? Немец невольно сравнил свою ситуацию и ситуацию друга. Да, он сам любил и, как казалось, был любим. Ведь у них с Феличиано была самая настоящая идиллия столько времени. Итальянец изменял ему, спал тайком с его старшим братом. Это было предательство, предательство ужасное и сильное. Но всё же хоть какое-то подобие любви у них было. А что же Иван? Он любил, любил так, как умеет только он – безудержно, всем сердцем, полностью отдаваясь этому чувству. И ему жестоко плюнули в душу. Его растоптали и унизили в ответ на искреннюю любовь. - Прости… - снова выдохнул Байльшмидт. Он действовал на эмоциях, когда вскочил с места и потянулся к лучшему другу. Иван опешил, когда Людвиг неожиданно оказался близко, а после заключил его в крепкие объятия. Определённо, ничего подобного он не ожидал. - Ты чего? Но Байльшмидт не знал, как объяснять свой странный поступок. - Ты самый замечательный человек в мире, - выдохнул он. – И ты заслуживаешь самого лучшего. Мне жаль, что меня не было рядом с тобой тогда. Услышав эти искренние слова, Брагинский тепло улыбнулся и, чуть приподнявшись, обнял друга в ответ. - Спасибо. Ты есть у меня сейчас, и это самое главное. В тот момент Байльшмидт дал себе слово, что никогда не позволит никому ещё раз причинить боль его лучшему другу. Чего бы ему это не стоило.