Чёрный лёд, белые лилии

Иногда я мечтаю, чтобы мы были незнакомцами, и тогда бы я не знала твоей боли. Но если бы я уберегла себя от опасности, внутри всё равно была бы эта же пустота. Birdy — No Angel

      Flatchar's industry, буквы рябили в глазах, увеличиваясь всё больше и больше, затмевая всё вокруг, сверху посыпалась штукатурка, и она увидела её, падающую, будто в замедленной съёмке, а потом всё взорвалось.       Таня резко выпрямилась, не до конца понимая, что происходит. Дышать. Хотя бы несколько секунд просто дышать, тщательно подавляя хрипы. Спрятала лицо в ладони, снова и снова наполняя лёгкие чистым воздухом. В нём нет бетонной крошки, нет пыли, и уж тем более никакой бомбы рядом нет и не может быть. Нет.       Таня не знала, почему не кричит. Каждый раз, просыпаясь от оглушительного взрыва в своей голове, она готова была орать до разрыва связок, но вместо крика вырывался полузадушенный хрип, а чаще не получалось произнести вообще ничего. Сухие губы как будто каменели, и всё, что выходило, — сидеть и дышать, положив одну руку на всё ещё ноющие рёбра и глядя в потолок.       Несколько дней назад она всё же нашла в себе силы побывать на Волковском кладбище. Верина могилка была такой беленькой, маленькой и незаметной, что Таня не сразу нашла её. А когда нашла, не смогла даже заплакать: горло будто сжимало тисками.       У камня стоял худощавый молодой человек с волосами до плеч. Он странно посмотрел на Таню, неуверенно замершую метрах в двух от него, и чуть улыбнулся ей. — Что, тоже сюда? — спросил он, поводя плечами. Таня кивнула, засовывая руки поглубже в карманы шинели. — Я правда думал, что у неё другая фамилия… — протянул он, всё так же улыбаясь, и Таня только тогда взглянула на надгробие: «Вера Витольдовна Волошина» — Да, она была известна больше под фамилией Верженска, — кашлянув, тихо сказала она. — А Волошина — это от мужа. — У неё был муж? — Нет, — невпопад ляпнула она.       В общем-то, можно считать, что не было. — Якуб Кнедлик, — парень дружелюбно протянул худую руку. — Я, признаться, даже не был как следует знаком с мисс Верженска. — Я, признаться, в общем-то тоже, — задумчиво ответила Таня, осторожно пожимая тонкие, будто музыкальные, пальцы. В общем-то, Вера так и осталась для неё неразгаданной.       Якуб Кнедлик умер через два дня: оказалось, он был болен раком, как и Вера. Опухоль разрушила стенку какого-то сосуда, возникло сильное кровотечение — и всё.       Иногда Таня думала, что Верин конец был не так уж и плох.       Тане было восемь, когда однажды она, слушая, как мама читала Рите какую-то русскую народную сказку, где неутешная невеста, оплакивая погибшего жениха, в конце умирает от тоски, заявила: — Умереть от тоски нельзя.       Французский язык ни в какую не хотел делаться, Таня в упор не понимала, как спрягать дурацкие глаголы первой группы, мама не могла ей помочь, потому что читала Рите, которая не желала засыпать без сказки, и Таню всё безумно раздражало. Она была готова спорить со всем и вся. — Можно, — упрямо протянула Рита. — Нельзя. — Можно! — Нельзя! Лежи и молчи. Спи уже. Мам, ну когда она заснёт? — Таня надулась. — Таня! — сердито нахмурилась мама. — Можно, — снова упёрто повторила Рита. — Ну и как? — Таня кривилась, отложив тетрадку. — У человеков есть сердце… — Людей, — поправила мама, и Таня показала своей новоявленной сестре язык. — Есть сердце, и в нём есть кусочки, — заявила Рита. — Какие кусочки? — Таня фыркнула. — Не придумывай. — Их двадцать!       Двадцать в Ритином понимании считалось самым привлекательным числом. Больше всего на свете Рита мечтала о том моменте, когда ей исполнится двадцать: уж тогда-то она, наконец, станет похожа на куклу Барби, которую ей в прошлом месяце подарила мамина подруга, тогда у неё обязательно вырастут блондинистые волнистые волосы, а глаза поголубеют. — И когда кто-то умирает, то кусочек тоже умирает. А потом они умрут все, и тогда — раз, и человек тоже умрёт. Понятно? — Рита скривилась, показывая Тане язык. — Непонятно! — передразнила Таня, снова берясь за ручку. — Девочки!       Вера Верженска забрала у неё один кусочек. Сколько осталось? Девятнадцать?..       Тем же вечером она сидела рядом с Сашей, как-то особенно опрятно одетой. Тане подумалось, что так оно и должно быть. Саша притащила ей свой затасканный кроваво-красный альбом, сквозь бархатную истёртую ткань которого уже проглядывал картон, и распахнула его, сияя. Ей ни о чём ещё не говорили.       Таня не знала, что делать. Вера ведь просила её в тот самый день. — Ну, кто это, ты ведь и сама знаешь, — Таня улыбнулась (потом она всё думала, как это у неё получилось), указывая на фотографию весёлой, чуть полной женщины в ярко-зелёном платье. — Нет, ты скажи! — Сашенька смеялась, запуская хилые молочные зубы в бронебойный пряник из столовки. — Это тётя Лиза, прекрасная тётя, — Таня кивнула и глупо уставилась на детское личико с полненькими щёчками. И как они могли оставаться такими после того нещадно малого количества еды, которое получает этот бедный ребёнок? Рёбра горели ужасно, но сейчас ей казалось, что на них давит что-то изнутри, давит болезненно, тем самым комом, который недавно стоял у неё в горле. Полчаса назад воспитательница просто сказала ей: «Мы написали её тёте. В ближайшее время Саша поедет в Екатеринбург».       И, Господи, Таня не имела никакого права на этого ребёнка. Даже не думала иметь. И очень радовалась, что у девчушки наконец-то появится настоящий дом, братики и сестрички, тётя Лиза, которая, может быть, позволит называть её мамой. Просто она привыкла видеть эти щёчки, за которые Саша запихивала всё съестное, как хомячок, этот смешной детский носик, вечно в чём-то измазанный, и эти тёмные, совсем Верины глаза.       Таня обняла Сашеньку здоровой рукой, заставляя себя улыбаться, и повторила: — Тётя Лиза — прекрасная тётя, вот увидишь. — Давай дальше, — перебила Саша, замерев в предвкушении.       Со следующей фотографии смотрела она, Таня, в своей шинели, стоящая у лестницы и держащая за руку Сашу. Это было ещё на первом курсе, и, если быть честной, фотография была просто ужасной. Шинель с мужского плеча была ей велика, Таня, страшно нервничающая из-за сессии, была больше похожа на привидение, а перепачканная и тонконогая Саша с криво обрезанной чёлкой вообще вызывала ужас. — Ну, это ты уж точно знаешь, — Таня прижала маленькую Сашину головку к себе, но та подняла свои быстрые тёмные глазки и улыбнулась, обнажая кривые передние зубы. — Скажи, скажи, — лепетала она, снова устраиваясь на Танином плече, и Таня, старательно подавляя в себе какое-то тянущее, очень болезненное чувство, указала пальцем на фотографию: — Это Сашенька и я. — Сашенька и я! — Саша хлопнула в ладоши, широко улыбаясь, но потом вдруг нахмурила брови. — А мама?       Бедная моя девочка. — Мамы нет, — Таня вздохнула. — Нет? — тихо переспросила Саша. — Нет.       Шесть ноль две, восьмое декабря — Таня повторяла это первые секунды, словно мантру. Так сказала психолог: когда приходят кошмары, нужно просто цепляться за то, в чём ты уверена. Нужно цепляться за реальность и правду изо всех сил. Заземляться.       Она старалась. К психологу, правда, больше не пошла. Сама не знала почему. Просто не захотелось снова рассказывать обо всём… Этом. Всё было слишком сложно, чтобы просто сесть в кресло и рассказать.       Калужный даже не смотрел в её сторону. Ни на вечерних поверках, ни на занятиях, куда он заходил довольно часто, ни в коридорах. Вообще не смотрел, будто её не существовало. И, наверное, её это устраивало, потому что тогда, в госпитале, случилось что-то странное, что-то безумно глупое, и иногда Таня думала, что это сон. А сейчас нужно отличать сны от реальности.       И всё-таки, когда она искоса смотрела на него в столовой (Калужный всегда сидел на одном и том же месте, за офицерским столом, ровно в профиль к ним), становилось грустно почему-то.       Китель застёгнут на все пуговицы, тельняшка без единой складочки, берцы неизменно начищены — всё с иголочки... Когда он входил в столовую, затихали не только курсантские столы, но и офицерские. А она, хоть убей, не могла оторвать взгляд от фигуры, плавно и быстро скользящей к стойке с подносами. Потом он садился, неизменно — зачем-то — проводил левой рукой по шее и начинал есть. Наверное, только в этот момент гул в столовой возобновлялся, а Таня могла, уплетая кашу, которая в горло не лезла, исподтишка поглядывать на него.       Эти тёмные волосы, в которые за завтраком, за обедом и особенно за ужином он запускал свои пальцы раз семнадцать, хотя она обычно сбивалась где-то на середине счёта. Мешки под глазами, синие, непроходящие. У неё теперь такие же.       Что ты прячешь под застёгнутым наглухо кителем, лейтенант Калужный?       Ей всё время казалось, что тогда, в госпитале, они оба на секунду позволили увидеть друг другу что-то, не предназначавшееся для чужих глаз, что-то до глупого личное и болезненное до одури. Тогда, в темноте разглядывая тёмные подрагивающие во сне ресницы, спокойные брови и руку, так расслабленно лежащую рядом с её оранжевым носком, она решила, что теперь всё будет как-то по-другому.       И... Нет. Ничего. Калужный не то чтобы не говорил — попросту не смотрел в её сторону. Даже на абсолютно незаметную Нестерову орал время от времени, а на неё не глядел.       Девчонки спали, уткнувшись носами каждая в свою подушку, и Таня тихо, стараясь окончательно выровнять дыхание и особо не тревожить рёбра, села на кровати, посильней натянула оранжевые тёплые носки, без которых не могла спать, накинула на плечи Машкину вязаную кофту, постаралась привести запутавшиеся длинные волосы в порядок и вздохнула.       Начинался новый день, восьмое декабря, шесть ноль три, две тысячи семнадцать, она в своём общежитии, рядом сопит Валера, и всё будет хорошо. Сегодня, по крайней мере, точно. — Полуночная звезда падает, падает, падает, — вполголоса напевала она, умываясь. Больше всего на свете Тане сейчас хотелось не подставлять лицо и руки под разбрызгивающиеся струи ледяной воды, а просто опуститься в обжигающе горячую ванную, наполненную пеной до самых краёв.       На первом этаже учебного корпуса она резко замерла, чуть не свалив с ног Валеру, идущую с ней под руку. — Блин!.. Таня, блин, ты чего? Ой, не больно? Рёбра ничего? — тут же спохватилась она. — Ты только глянь, — простонала Таня, указывая на стенды. Один из них торжественно провозглашал: «Ими гордится училище!». Среди парней висела и её фотография.       Сделана она была на КМБ. Таня смотрела с неё, худющая, серая, вся какая-то облезшая, с грязными нечёсаными волосами. Кажется, когда она нормально не ела уже дня два, только пробежала с взводом шесть километров и просто умирала, когда их повели фотографироваться на пропуска.       Отличный пример для гордости. Просто отличный. Спасибо. На самом видном месте. — Какой ужас, — вздохнула она, отворачиваясь к стене. — Может, пойти двойку по огневой получить, чтобы сняли? — Да брось, — сквозь смех пролепетала Валера. — Прекрасно получилась! — Валера! — А волосы-то, волосы, укладка какая… — Валера!!!       Прежде чем нормально подумать, Таня оглянулась и быстро вытащила фотографию, тут же засунув её в планшет. — Эй, ты что делаешь? — Валера всё никак не могла прекратить хохотать. — Лучше здесь вообще не висит пускай, чем так!..       Они сходили посмотреть расписание, и Танино настроение значительно повысилось, когда напротив цифры один она увидела тактику.       Она прошла так, как проходила всегда: Радугин зашёл в класс, рты открылись как-то сами собой. Форма отглажена, идеальные стрелки на брюках, начищенные до блеска ботинки, козырек фуражки отбрасывает тень на глаза, через плечо командирская сумка. Поздоровался, стоически не обращая внимания на девчачьи смешки, и начал занятие, разложив на столе огромную карту. — Итак, вы командиры рот, я командир батальона. На совещании я доношу до вас тактическую обстановку, а командиры рот меня слушают внимательнейшим образом и… Курсант Широкова, я сказал, внимательно слушают, а не едят! — Простите, — пискнула Машка с задней парты, пряча свои крошки. — Противник силами второй моторизованной дивизии выдвигается с Севера. Смотрите? Нами получена задача занять оборону в районе квадрат 74 63 по улитке 4 высота 104.6 квадрат… — Ой, подождите, товарищ подполковник, я не могу найти! Помогите мне! — Вот, смотри, — терпеливо показал Радугин, наклоняясь к Бондарчук, — квадрат 74 63 по улитке 4, вот высоты, видишь? — Так точно, товарищ подполковник. У вас очень вкусные духи, — хихикнула она. Радугин сделал круглые глаза. — Э-э… Настя, не отвлекайся. Достаньте циркуль-измеритель и отмерьте… — Ой, подождите, товарищ подполковник!       Из планшета Бондарчук на изумлённых глазах Радугина появились лаки для ногтей, недоеденные печенья, тушь, десятки карандашей и ручек, расчёска, тональник, карандаш для бровей, ножнички, щипчики... Наконец, на свет извлёкся циркуль. — Всё, я готова! — Товарищ подполковник, разрешите вопрос! — тоненько пролепетала Валера. — Да, пожалуйста. — Вы когда-нибудь озвучивали фильмы? — Эм… Нет, Лера, почему ты спросила? — Просто у вас такой красивый голос, что я готова душу продать, лишь бы вы вели разведку боем вечно! — все захихикали, а Валера, пытающаяся говорить уверенно, всё-таки покраснела, спрятала глаза и захихикала тоже.       Сквозь слёзы смотря на смущённого и тоже красного до ушей Радугина, Таня смеялась, прикрывая ладошкой рот. — Э… Спасибо, конечно, за этот… Этот… Как его там… — Комплимент, товарищ подполковник, — подсказала Таня, пряча лицо. — Мм… Да, комплимент. Ладно, — Радугин, не выдержав, быстро ретировался к своей кафедре, где кашлянул и, упорно глядя на стену как на что-то безумно интересное, продолжил: — Кхм, хорошо, я ещё проверю ваши карты и оценки поставлю в конце пары. — Это вы сейчас нам угрожаете? — снова засмеялась Валера.       Огневая, вопреки всем опасениям, тоже прошла весело. Сидорчук, низвергнув на непрерывно хихикающий взвод всё своё негодование и поняв, что в этот раз подобное не производит надлежащего действия, побагровел. — Я на вас управу найду, и не одну! Бондарчук, включи своё серое вещество, куда ты целишься?! Куда?! — Тут чего-то не так, товарищ полковник, я не пойму, как оно работает, — Бондарчук захлопала ресницами. — Как работает?! Тебе сказать, как он работает?! Раз, два, три — и тебя нет! Следующая пятёрка, на огневой рубеж!       Машка старательно, дольше всех, целилась, но, когда Сидорчук снял её мишень, он стал ещё краснее. — Товарищ курсант, если вы дебил, то так и скажите, нечего автомат ломать! И не делайте умное лицо, не забывайте, что вы будущий офицер!       Сидя на РХБЗ и почти не слушая Краевого, Таня занималась своим любимым делом: рисовала в тетрадке и наблюдала за девчонками. А ещё они с Валерой обожали составлять на листочке «цепочки любви ПВВКДУ». Ну и пусть, что детский сад. Любовь же. Иногда они получались недлинными и понятными. Вот, например, абсолютно все влюблены в лейтенанта Назарова, лейтенант Назаров страдает по курсантке Ланской, курсантка Ланская пылает любовью к Михаилу Кравцову, и он любит её в ответ. Таня нахмурилась, закончив цепочку, и принялась рисовать следующую.       Тут интересней. Машка Широкова льёт слёзы по Марку. Марку несколько месяцев назад нравилась худющая, как палка, и довольно истеричная Вика Осипова, а она, в свою очередь, обожает лейтенанта Артура Крамского, который уехал на войну. Артур Крамской, о чём, конечно, не знает Вика Осипова, спал с Завьяловой с третьего курса. Курсантка Завьялова спала со всеми, все ненавидят Калужного, и Калужный ненавидит всех. Хоть где-то в этой жизни есть взаимность.       Таня усмехнулась и остановила взгляд на Лене Нестеровой, судорожно пытающейся что-то списать. Маленькая Ленка без памяти влюблена в Дениса с того самого вечера, когда он зашёл к ним в общагу за ключами. Денис без ума от знойной Бондарчук, а Бондарчук спала с капитаном Касьяновым, хоть и ненавидит его сейчас. Капитан Касьянов по уши влюблён в Надю Сомову, но Надя замужем за Виктором, который на войне и который тоже любит её.       Надя вообще последние дни берегла её, как могла, и особенно яростно отгоняла Машку, всё пристававшую с вопросами об американских шпионах.       Таня никому не рассказывала о бомбе, даже Валере. Все знали, что она провела много часов под завалами, и, когда полторы недели назад поздно ночью Калужный привёз её обратно в училище, плакали они все вместе. Валера — та вообще просидела у Таниной кровати всю оставшуюся ночь.       Таня просто не могла рассказать, слишком ясно, закрывая глаза, она видела эти буквы, но Надя догадывалась и, когда девчонки начинали расспросы, резко прерывала их.       Надя Сомова была первой, с кем Таня познакомилась здесь. Она до сих пор помнила это впечатление: в первый день своего приезда из Москвы среди шума, гвалта, бесконечных смешков и десятков женских голов она вдруг заметила спокойную молчаливую девушку, которая направлялась к ней. Наверное, среди этой безумной толпы какие-то инстинкты помогли им найти друг друга. Таня, переживающая просто ужасно, сразу успокоилась, когда услышала её размеренный, миролюбивый голос: — Я Надя. Привет. Тоже поступаешь? — Очень приятно... Я — да... Да, просто немного растерялась, не очень понимаю, что тут делать, — совершенно невпопад сказала она, улыбнулась и протянула руку. — Таня.       И она ни разу не удивилась, когда Надя поступила, а затем стала и замкомвзвода, к огромному неудовольствию Бондарчук, метившей на это место.       А потом, месяца через два после поступления, двадцатилетняя Надя собралась замуж. Парень, с которым она встречалась уже четыре года, сделал ей предложение, но когда она рассказывала об этом Тане, в её глазах не светилось особенной радости. — И ты его любишь? — подозрительно спросила Таня.       Сомова чуть пожала плечами, подняла брови и отвернулась к окну. — Да, наверное. — Наверное?! — Таня, мне двадцать один, я старше всех здесь. Я взрослая, он взрослый, я хорошо его знаю. Что ещё нужно для семьи? — Что ещё?! — возопила Таня. — Привычка свыше нам дана, замена счастию она! — Ты что, опять за цитирование принялась? — Я думал, вольность и покой — замена счастью! Боже мой! Как я ошибся, как наказан! — гневно продолжала Таня. — Таня, твой филфак, культфак или что там, остался в Москве. Если ты перескажешь мне всего «Евгения Онегина», суть не изменится.       И всё-таки Таня тогда уговорила её подождать, чуть-чуть, вот совсем чуть-чуть, а потом, буквально через недели две, Надя познакомилась с Виктором, пятикурсником. Через полгода они поженились. Таня не удивилась.       С тех пор, что бы ни происходило, Таня видела в глазах Нади немую благодарность и отчего-то всегда огорчалась: Виктор ушёл на фронт почти шесть месяцев назад, и от него не пришло ни одного письма.       С середины пары РХБЗ Краевой отпустил её, потому что сдавать зачёт по надеванию ОЗК на время она не могла: слишком болела рука. Спускаясь на первый этаж учебки, Таня, уже натягивая бушлат, вдруг обмерла: уродливая фотография снова заняла своё законное место на доске почёта.       Да что ж такое?! Фотка была правда уродской. Не веря собственным глазам, она принялась рыться в планшете и быстро нашла смятую в комок выкраденную карточку. Не глючит, значит (а могло бы). Перевела глаза на стенд. Поджала губы, чувствуя прилив злости, и быстро сорвала с него новую фотографию, скомкав её ещё сильней и запихнув на самое дно. Пусть ещё кто-то попробует повесить это уродство сюда, чтобы всё училище любовалось её серым дебильным лицом! Не такая она совсем!       Злая и раздражённая, она громко хлопнула дверью на пятый этаж, всё же радуясь тому, что впереди предстояло минут сорок абсолютно свободного времени. Сессия приближалась неумолимо, нужно было зубрить тактику, РХБЗ и особенно огневую, а делать это в одном кубрике с Машкой было в принципе невозможно. Но сейчас-то у неё будет несколько свободных минут в тишине и уединении. Остановившись посреди коридора, она прислушалась: тихое тиканье настенных часов, размеренный гул шагов где-то на плацу. Господи, пусть так будет всегда. Ну, не всегда, но хотя бы ещё немножко. Пять-шесть-семь минут покоя, когда можно просто закрыть глаза.       Открыв дверь в кубрик, она почти шарахнулась: Калужный развалился на стуле, листая тетради девчонок с конспектами. Закинув ногу на ногу, не потрудившись даже вытереть о коврик уличные берцы.       Кто бы сомневался.       Нет. Она сомневалась. Она думала, может, что-то изменилось, может...       Первый раз за эти полторы недели она видела его так близко. Скулы стали острее, чем раньше, синячищи под глазами сверкали на всё училище, но его это не портило — разве может что-то портить тошнотно-красивого и оттого почти некрасивого Калужного больше, чем его взгляд?       Он неотрывно глядел на неё, как-то пронизывающе и по-зимнему колко, не произнося ни слова, так, что Таню передёрнуло.       Скривил губы, и она невольно замерла, но вздёрнула подбородок — ей-то всё равно — и сделала ещё шаг вперёд. Правда, дальше пройти не представлялось возможным: ноги его перегораживали всю комнату.       Ничего не изменилось. Всё такой же мудак. Что ж — оно и легче. — Если вы выбрали для отдыха наш кубрик, то не могли бы вы сесть покомпактнее? — она повторила его движение губ, точно так же кривясь, оборачиваясь к нему спиной и сбрасывая на пол планшет. — Не могла бы ты пойти куда подальше со своими замечаниями? — огрызнулся он. Фантазия нарисовала его сжатые пальцы на уголках их тетрадей и леденящий взгляд в затылок.       «Не могла, не могла, не могла», — слова царапали язык, и Таня только сильнее сжала губы, оборачиваясь и скрещивая руки на груди. — Это моя тетрадь, — нахмурилась она, кивая на зелёную тетрадку с кошачьими мордочками у него в руках. — Блещешь интеллектом, Соловьёва, как и всегда, — размеренно и почти без злости произнёс он, открывая её конспекты. Прежде чем Таня успела вскрикнуть, котик на обложке расползся пополам вместе с тетрадными листами, и обрывки полетели на пол. — Очень небрежно написано, — Калужный чуть склонил голову набок, смотря серьёзно. — Перепиши аккуратнее.       Идиот. Самый последний дурак! Она писала эти долбаные конспекты последние три месяца, да, писала криво, но как ей писать? Как ей было писать?! В три часа ночи, после ужасного дня, рисовать завитушки цветными карандашами?!       Кретин. Кретин. Кретин! Таня физически ощущала, как отчаянно краснеет в жалкой попытке сказать хоть что-нибудь, способное задеть его. И видела, как расползаются его губы. Потому что ей нечего сказать, и они оба это знали.       Он улыбнулся. Что?.. Зубы белые, ровные. Улыбнулся. Морщинки разбегались от тёмных глаз к скулам, и это было… странно.       Улыбаешься? Улыбайся. Только глаза твои не соврут. Господи, сколько фальши.       Отчего она подумала, что он будет относиться к ней по-другому? — Вы просто больной. Я это сразу поняла, — на выдохе. — М? — Я уже сказала. — Иди на пары, — он сощурился, чуть приподнявшись, и из-под стопки книг у него на коленях на пол выскользнули какие-то листы и её, блин, фотографии, штуки три. Те самые, уродские.       Классно. Он не просто больной. Он больной маньяк. — Вы… — она чуть не задохнулась, уставившись на него в упор. — Это вы обратно повесили?!       И ведь откопал где-то. И ведь распечатал. И ведь повесил. — Нет, это я так с собой ношу, любуюсь. Ни есть не могу, ни спать, веришь? — протянул он, глядя с насмешкой. — Не вздумай снять их со стенда ещё раз. Тобой гордится училище, Соловьёва. Не нужно ложной скромности. — Отдайте, — процедила Таня. — Больше чтобы не трогала, что это ещё такое?! Поняла меня? — тихо сказал он. — Да вы... вы...       В груди ревело что-то, обидное и больное. Что она ему сделала? Ну что?       Он раньше хотел её ломать. Она поняла. Но что ты хочешь теперь, лейтенант Калужный? Разве ты не видишь? Разве не понимаешь? Жизнь отлично справляется без тебя. Хватит стараться. Хватит, у тебя и так получается хорошо...       Что это в груди?.. Почему так в глазах щиплет? Не ему ломать. Не ей плакать.       У Калужного в глазах — целое море цинизма.       И обидно — бесконечно, бесконечно, бесконечно, почти до слёз. Только плакать она не будет. — Есть в вас хоть что-то человеческое? — зачем-то сказала она. Получился полушёпот-полухрип.       Он неожиданно встал и сделал шаг к ней, глядя с невыразимой злобой, бьющей через край почти чёрных ледяных глаз, и с каким-то отчаянием. — Ты солдату вражескому, может, тоже так скажешь? А ты попробуй. Поговори. Душу излей, так сказать. Посмотрим, что ты получишь. Я-то знаю. Пулю ты в голову получишь, Соловьёва, и сдохнешь ни за что, если будешь и дальше на котиков, блять, бездомных во время бомбёжки смотреть! Молчишь? Нечего больше сказать? Что, пара часов под завалами ничему не научила? Домой надо, к маме ехать, Соловьёва, и жить спокойно, и долго жить! Что, нечего ответить?! Давай, скажи, что я неправ! — почти по слогам выплюнул он ей в лицо, голос его почти срывался, и Таня чувствительно приложилась лопатками о стену, сморщившись и тихо ругаясь от боли на выдохе.       Больно. Больно.       Несколько секунд в звеняще болезненной тишине, зажмурившись, перед глазами красные круги; ну, всё, всё, он заткнулся, наверное, он отошёл, всё нормально, и, кажется, пора вдыхать. Восьмое декабря, две тысячи семнадцать, Соловьёва Татьяна, звезда падает, падает, падает, раз, два, три, всё нормально…       Бетонная крошка. Пыль. Рябящие буквы. И воздуха — нет.       То есть совсем.       Таня распахнула глаза, чувствуя нарастающую панику и хлёсткую, давящую боль в груди. Перед глазами стояли искры и плыли какие-то круги, в груди давило, а горло просто не размыкалось.       И лицо Калужного — крупно, неразборчиво, там, где-то на задворках сознания. Я НЕ МОГУ ДЫШАТЬ, Я НЕ МОГУ ДЫШАТЬ, У МЕНЯ НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ — но вместо слов хрипы и подступающие слёзы, потому что она правда не может!       Ещё рано ей умирать, ещё рано! — Какого ты?.. — голос Калужного глухо бьётся о стенки черепа. — Соловьёва, мать твою…       Вдохи какие-то рваные, короткие, не приносящие воздуха, ужасно болезненные, и ничего, ничего больше нет вокруг, кроме режущей боли.       Тёплые сухие ладони коснулись её лица и сомкнулись вокруг рта и носа. — Дыши. Ровно. Медленно.       Круги исчезали. Искры гасли. — Это просто паника. Ничего страшного. Дыши нормально. Со мной. Слышишь? Давай. Вдыхаем. Выдываем. Вдох. Посмотри на меня, Таня. Вдох.       Ничего, кроме его глаз, не видно. Вдох.       Линии стали чётче, и она закрыла глаза, закутываясь в спокойную полутемноту и осторожное мягкое тепло. Лёгкие расправлялись.       Она дышала.       И не заметила, когда ладони пропали.       Таня открыла глаза только тогда, когда тихо скрипнула дверь.       Что здесь только что случилось?..       Чтобы не смотреть наверх, на человека, силуэт которого она улавливала боковым зрением, Таня уставилась направо, на раскрывшуюся дверь, и чуть не умерла снова: в щель просовывал голову Майор. Потолстевший, сытый и довольный Майор, поблескивая вымытой серой шерстью, непонимающе смотрел на одну из своих пятнадцати хозяек.       Хозяйка смотрела на него в полном ужасе.       Они потратили все свои деньги на ветеринара и лекарства, и вылеченный ото всех глистов Майор, ещё маленький, жил в кладовке. И только ночью выпускался погулять по коридору под строжайшим надзором дневального. Только ночью. — Это что ещё…       Нужно просто повернуть голову направо и наверх. Просто посмотреть ему в глаза и спокойно, тихо (вряд ли безболезненно) умереть.       Вдох, глубже. Раз, два… — Ой, какая кисонька! Кто у нас такой маленький? — дверь открылась уже полностью, и на пороге возникла загорелая молодая девушка лет двадцати, одетая в элегантное кашемировое тёмно-зелёное пальто. Глаза до одури тёмные, быстрые и внимательные. — Мия, ты что тут делаешь? — раздосадованный голос спереди привёл её в чувство, и Таня поспешила, всё так же отводя глаза в сторону, отлипнуть от стены, обойдя Калужного и улизнув в глубину кубрика. — Я соскучилась ужасно, — брюнетка чмокнула его в щёку, и Таня сморщилась, отойдя уже на безопасное расстояние. — Какой ты хорошенький, какой красивенький… — Соловьёва… — глухо, на грани какого-то рычания прозвучал голос Калужного, уже почти начавшего поворачиваться, и Таня сжалась, предчувствуя колючий декабрьский взгляд. Она не вынесет его. Не сейчас. — Мия, — девушка посмотрела на неё внимательно, но приветливо, быстро подходя и подавая ладонь. — Сестра вашего чудесного командира. Что это за чудесный котик? Он что, прямо тут у вас живёт? Никогда не видела… — …что эта дрянь здесь делает? — она слышала, как кровь стучит в ушах. — Я сказал, чтобы ничего подобного… — Ой, да не обращайте на него внимания, — расхохоталась брюнетка, оборачиваясь. — Тон, ты что, всегда такой злой с ними?       Тон? Таню почти передёрнуло. — Мия! — Антон! — шутливо передразнила она. — Вы не обращайте внимания. Знаете, в детстве у Тона был хомячок… — Мия!!       Девушка только махнула рукой куда-то назад. — …ну так вот, он его нечаянно утопил в бочке с водой. Представляете? Так что для нас вопрос домашних животных болезненный. Ну ладно-ладно, — закатив глаза, она повернулась к Калужному. — Я чувствую, как ты прожигаешь мне лопатки своим яростным взглядом. Не будет он жить тут, успокойся уже, ведь мы… заберём это чудо себе! — улыбнулась Мия. — Вы ведь не против? Как вас зовут? — Курсан… Таня. — Чудесно, Таня. Вы не бойтесь, я почти медик, и вашему… как? Майору? Ему прекрасно будет у нас с Тошей. Вы не смотрите на эти пылающие яростью глаза, на самом деле Тон очень милый и будет заботиться… — Мия!!!

***

      Понедельник — ужасный день. — Ну, простите меня, пожалуйста. Я вас очень прошу, не обижайтесь, — Назаров шёл рядом, почти заглядывая ей в глаза.       Она ужасно устала: последние полтора часа пришлось потратить на мытьё полов у Сидорчука, а сорок два билета по тактике лежали ещё даже не начатые. Сессия неумолимо приближалась, не оставляя Валерии Ланской ни единого шанса хотя бы на трояк.       Около восьми в класс кто-то заявился, и она уже возблагодарила Бога: наверное, Сидорчук сжалился и прислал хотя бы кого-то в помощь, но, едва Валера обернулась, из её груди вырвался обречённый вздох. Рядом стоял лейтенант Назаров.       Помочь? Помочь? Помочь? Дайте мне помочь, я вам помогу, дайте мне тряпку, ведро, садитесь, отдохните.       Нет, нет, нет, не нужно, спасибо, нет, я справлюсь, не устала, всё нормально, не болит, осталось немного, нет.       А потом она просто споткнулась об какую-то кривую половицу, обругав весь мир, и почти полетела на пол, но осторожные руки подхватили её за талию. На несколько секунд Валера замерла, с ужасом осознавая, что даже не чувствует отвращения, так осторожно он это сделал, а потом резко вырвалась и, ужасно покраснев, высказала Назарову всё, что думает о нём. — Я сделал глупость, вы считаете? А что, лучше было бы, если б вы упали? — Да! — она зло обернулась к нему, зашагав ещё быстрей, а потом резко остановилась. — Послушайте, товарищ лейтенант… — Максим, — поправил он. — Товарищ лейтенант, — упрямо продолжила Валера, — мне начинает казаться, что вы за мной следите, и я прошу вас, хватит ходить за мной! — Просто вы мне очень нравитесь, Лера, — спокойно заявил он, быстро улыбнувшись. У Валеры будто воздух вышибло из лёгких. — Вы… Это всё равно, — она мотнула головой, снова начиная идти, и непонятно зачем поправила: — Валера. — Лера. — В таком случае я ещё раз повторяю вам, товарищ лейтенант, что у меня есть молодой человек. — Я настойчив! — Назаров провёл ладонью по светлым волосам и заулыбался. У Миши волосы тёмные. У Миши — гораздо лучше. — Мы вместе уже полтора года. — Очень настойчив, — наклонил голову он. — Послушайте, — уже всерьёз разозлившись, прошипела она, снова останавливаясь и уставившись прямо в его доброе, открытое лицо. — Что вы хотите? То, что Миша уезжает на фронт, ничего не значит. Я его люблю, а вас, простите, нет, и это не изменится. Никогда, понимаете?       Развернувшись на носках, Валера почти бегом направилась к общежитию, но через несколько секунд снова обернулась и продолжила упрямо: — И скажите этому вашему Калужному, чтобы оставил Таню в покое! — Тону-то? — рассмеялся Назаров. — Только пальцем её пусть тронет! — Для вас, Валерия Николаевна, всё что угодно, — он склонился в шутливом поклоне.       Когда Валера открывала дверь общежития, то услышала: — Я не шучу насчёт настойчивости, Лера!       Нахмурилась и проскользнула внутрь.       Лисёнок была какой-то особенно молчаливой и даже пугливой в этот вечер. Может, потому, что уже давно написала своим в Уфу, а ответа всё не приходило. Валера не стала приставать с расспросами, просто показала ей задания по РХБЗ, передала кое-какие тетрадки и укрыла тёплым клетчатым пледом, заварив Тане чай. Больше всего на свете Танька любила тепло, горячую воду и сладости.       Несколько секунд Валера думала, показывать ей письмо или нет. — Давай уже, что там, — тихо улыбнулась Таня, и Валера, засмеявшись, плюхнулась рядом с ней на кровать и развернула смятый конверт. — Читай вслух. — Откуда: Военно-Морской Госпиталь Тихоокеанского флота. Так, адрес пропустим… Вот, смотри: ваш запрос принят. Калужный Антон Александрович, 24 года, дата рождения 02.09.1993, в списках не числится, в ВМГТФ за медицинской помощью не обращался. — Значит, в личном деле какое-то враньё, — Таня поджала губы и задумалась. — Это странно. А если… Нет, конечно, Машка временами несёт бред, но что, если… — Если Калужный — шпион? — договорила Таня, сложив руки на груди. — Нужно обдумать. Давай пока не будем говорить Широковой, а? — Если скажем, то завтра об этом будут болтать даже офицеры, — хмыкнула Валера. — Подозрительный тип этот Калужный, тут не поспоришь.       С Мишей они будто договорились не говорить о войне вообще. Наверное, это было бы слишком больно, но сейчас, когда до того самого дня оставалось двое суток, Валера, вглядываясь в бесконечно родные, чуть резкие черты, не могла не сказать: — Удивительно. Иногда я думаю, как сильно мне повезло.       Миша чуть поднял бровь, улыбаясь бесконечно тепло и совсем чуть-чуть с болью.       Его ладони скользнули по рукавам Валериного бушлата, чтобы добраться до её запястий и осторожно сжать их. Миша дотронулся губами до её губ, почти невесомо, на грани какого-то чувства.       Она знала, что эти минуты запомнятся ей надолго. Навсегда. Потому что если и есть на свете кто-то лучше Миши Кравцова, благородней его, умнее, смелее, любящее, то она… она… она просто не желает его знать. Никто ей больше не нужен.       «Ничего, ничего», — успокаивала она себя. «Это не в последний раз, ведь у нас есть ещё завтрашний день; а потом, после войны, ещё много, много, много-много дней».       Девятое декабря стало каким-то тревожным днём. Ещё с утра Валера чувствовала беспричинную (хотя вообще-то очень даже причинную) тоску и постоянное беспокойство, будто что-то должно было вот-вот случиться. Напрасно лисёнок уверяла её, что отъезд только завтра, да и то вечером, что сегодня ночью Миша снова придёт на лестницу и они поговорят — всё это было напрасно, и всё, что могла Валера, это только нервно сжимать Танины пальцы и поминутно кивать головой в ответ.       После обеда они вернулись в общежитие, чтобы переодеться перед рукопашным, и, бросив взгляд на телефон, Валера увидела три пропущенных смс-ки от Миши. Чёрт, наверное, что-то серьёзное, а ещё и в коридоре дневальный что-то орал, и, кажется, всех строили, но Валера всё же успела открыть самую последнюю. Она похолодела. От: Миша Не плачь, стой спокойно. Люблю тебя — Что случилось, что за шум? — раздражённо спросила она у Тани, залетевшей в кубрик. Соловьёва была бледной, как смерть. — Лисёнок, ты чего?.. — Валера… Они… Мы строимся на плацу, всё училище, не знаю, как так вышло, но пятый курс уезжает сегодня. Сейчас. Это… парад. Прямо отсюда на поезд.       Она плакала, и ледянющие, заползающие под одежду порывы ветра тут же сушили слёзы, воспаляя кожу. Валера плакала, высоко подняв голову и смотря на то, как под торжественные звуки оркестра мимо них проходит торжественным маршем пятый курс. Мишино лицо мелькнуло где-то в глубине и снова исчезло; он не посмотрел на неё, не увидел. Звоныгин, начальник училища, говорил что-то с трибуны.       Валера обернулась направо и налево: девчонки плакали почти все.       И всё-таки прямо сейчас она была выше их всех. Даже Тани. Нади, Маши, Ленки, Вики — всех. Даже Калужного.       Просто потому, что там был он — её Миша.       Напрасно она тянула голову: через всю эту толпу не разглядеть было ничего. В конце концов, ей сказали, что пятый уже погрузили и что они поехали на вокзал. Прозвучала команда «разойтись». Валера стояла, подняв подбородок и слизывая слёзы с губ.       Таня хотела обнять её, но она совершенно непроизвольно выставила вперёд ладонь, предупреждая прикосновения. — Прости. Не сейчас. Прости, — прошептала Валера, и Таня чуть отошла, всё же не оставляя её. Валера откашлялась, стирая с лица остатки влаги, и громко позвала: — Товарищ старший лейтенант! — Чего тебе, Ланская? — устало обернулся он, закатывая глаза. Всё равно. — Отпустите меня на вокзал. — Отпустить… что? — хохотнул он. — Отпустите меня на вокзал. — Иди-ка в общежитие, Ланская, пока я тебя не отпустил мыть полы по всей учебке, — он обернулся, собираясь уйти, но Валера просто схватила его за рукав. — Ты что, совсем обалдела?! — рявкнул Калужный, встречаясь с ней ошалелыми глазами. — Отпустите меня туда, — едва слышно прошептала она. Почувствовала — не увидела, как в глубине его тёмных глаз что-то мелькнуло.       Через час она отчаянно протискивалась сквозь толпу, ища глазами военные шинели, и, наконец найдя их, пролезла через какое-то ограждение, побежала вперёд, не слушая криков за спиной. — Миша! — ни одного знакомого лица, только свист, гудки, топот, грязь и крики. — Миша, Миша! — Валера? — тихий голос прямо у её уха заставил Валеру вздрогнуть.       Голос сорвался, и ей сказать бы хоть что-то, но тело била крупная дрожь, руки бессильно падали, и всё, что смогла сделать Валера — это просто наклониться вперёд и упасть в мягкое марево тёплых рук. — Не плачь, — Миша осторожно прижал её к себе, поцеловав в волосы над виском. — Не плачу, — тихо, полушёпотом ответила она. — Я люблю тебя.       Послышались какие-то крики, началось движение: курсанты, а вернее, уже лейтенанты, грузились в поезд. — Валера, — он обхватил её лицо руками и быстро заговорил: — Послушай меня внимательно. Слышишь? Я передал Назарову своё термобельё, спроси у него. Надевай его обязательно во все полевые, поняла? Ещё оставил немного денег, тоже Назарову, не экономь. Главное — хорошо кушай и одевайся тепло. Слушай свою Соловьёву, у неё мозгов побольше, чем у остальных, ясно? — Ясно, — она всхлипнула, вжавшись в шершавую шинель щекой. — И самое главное, — Миша поднял её лицо за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Жди меня оттуда, поняла? Жди моих писем и никогда не отчаивайся. — Кравцов, где тебя носит?! — Я люблю тебя.       Через секунду она осталась одна.

***

      Все курсантские приключения, как известно, начинаются одинаково, и если Таня когда-нибудь, как мечтала раньше, соберётся написать книгу, то начинаться она будет со слов «однажды я захотела есть».       В пятницу, после сгоревшего, абсолютно несъедобного даже для них ужина, к двенадцати часам вечера, когда, по всем подсчётам, Калужный уже укатил домой на своём лексусе, у второго курса свело желудки. Все, как одна, честно порылись в своих запасах, но максимум, что нашли — это неприкосновенные запасы пряников и печенья, скапливаемые уже две недели к Машкиному дню рождения.       Лена Нестерова покорно предложила смириться и лечь спать, но другие решительно отказались, усевшись в Танином кубрике в кружок, и крайне напряжённо размышляли: оказывается, урчащий желудок заставляет мозги работать куда эффективней, чем учебники. Сдаваться перед лицом голода — не в их принципах!       О том, что они сделали вчера, не говорили. Было страшно.       Через минуту мёртвой напряжённой тишины Машка выпрямилась и многозначительно подняла палец. — Полевой, — торжественно произнесла она.       А всё дело было в том, что во время прошлого полевого выхода в октябре им выдали пятнадцать сухпайков, содержащих крайне соблазнительные крекеры, тушёнку и разводной компот. Но девчонок на полевом было восемь или девять: кто-то болел, кто-то принимал участие в каких-то соревнованиях и остался в Петербурге. В общем, едва одним прекрасным вечером они решили разжиться оставшейся едой, разделив её на всех, как нагрянула Мымра и отняла всё, увезя в тот же день обратно в Питер. Вряд ли сама она польстилась пайками, забрала-то просто из вредности, а значит, забытые сухпайки ещё могли быть живы. — Если стоит искать, то только в канцелярии старлея, — расстроенно выдохнула Машка. — Мымра ж там сидела тоже. — Калужный наверняка смылся, половина двенадцатого уже, — хмыкнула Таня. — Хотя я бы наведалась к нему ночью… — протянула Бондарчук, хихикая.       Господи. — Ой, да не в этом проблема, — перебила её Машка. — Что-то я сомневаюсь, чтобы Калужный оставил свою бесценную канцелярию открытой на ночь. Не зря же он такой весь таинственный. Я вам вообще уже сто раз говорила, что он наверняка шпион… — Маша! — в один голос, закатив глаза, прервали Широкову несколько человек.       В кубрике повисло печальное молчание: проваливался просто идеальный план. В наступившей тишине Надя извлекла из кармана связку ключей. — Каждый уважающий себя курсант, — поучительно начала она, — должен иметь при себе дубликаты двух ключей: от кладовки… и от канцелярии, конечно.       Таня хихикнула, а девчонки тут же принялись за разработку нового плана по добыче еды, так как этот мог ещё не оправдать себя. — Ты пока не сходишь? — вполголоса спросила Машка. — А больше ничего не сделать тебе? — укоризненно перебила её Надя, трепетно оберегающая Таню все эти дни. — Человек, вообще-то, недавно из госпиталя, могла бы, Широкова… — Всё в порядке, я схожу, — Таня улыбнулась.       Тащиться на неосвещённый шестой этаж откровенно не хотелось: слишком памятен был плачевно закончившийся последний раз. Тем более поиски грозились превратиться в «пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что». С девчонками, укрывшимися одеялами, сидеть было веселей и теплей, но посылать наверх кого-то ещё не хотелось тоже, поэтому Таня, скрепя сердце, всё-таки взяла протянутые ключи и, накинув на плечи одеяло, вышла в коридор.       Кто же, если не мы. — Ну, не спи. Может, сейчас еду раздобудем, — подбодрила она стоящую на тумбочке сонную Вику, худую и бледную, как тень. — Чего ты, Вик? — Артур совсем не пишет, — жалобно протянула она, и Таня с трудом подавила в себе волну ненависти, поднимавшуюся к горлу при упоминании этого мудака, из-за которого Вика стала такой. Просто однажды он заявил милой, крепкой, улыбчивой Вике, что она, видите ли, жирная, и через несколько месяцев от неё осталась только тень. Крамской не решался бросить её (о благородство!), что, в общем, не мешало ему спать со всеми подряд. Вика об этом не знала. «Не нам говорить ей, — однажды строго сказала им Надя. — Пусть ждёт этого урода с войны, если хочет. Надеюсь, он не вернётся».       Сдохнет — земля ему стекловатой.       Таня скользнула на холодную и мрачную лестницу. Два пролёта, восемнадцать ступенек — она считала всякий раз, поднимаясь к Калужному.       Вот нет его, а как будто есть. Неприятное чувство.       Металлическая входная дверь, как и обычно, открылась совершенно бесшумно, и Таня сразу почувствовала запах свежей штукатурки и краски. Практически без противного ноющего чувства в животе (это уже был прогресс) она потянулась к ручке знакомой двери с табличкой «Канцелярия», а чуть ниже — «Калужный А.А». Фигня. Плавали, знаем. Ничего страшного у вас, Калужный, нет.       Тихо вставила ключ, но он не повернулся. Да чёрт, что за ключ Надя дала?! Попробовала ещё раз, и снова ничего не вышло. Уже готовая бросить безуспешные попытки и отправиться к Наде за объяснениями, вытащила ключ и снова зло надавила на ручку: давай же, ну! Не зря же она тащилась!       И дверь вдруг подалась вперёд. Она, едва не полетела на пол, удивлённо оглядела знакомое пугающее помещение, слабо освещённое фонарём.       Да что ж у него всё не по-людски, дверь он почему не закрывает, когда уходит? Поди пойми. То шифруется, то вон вам.       Мамочки, что ж за холод такой? Что он, через окно, что ли, сбежал, или закаляться решил? Форточка была распахнута настежь, и внутрь, колыхая занавески, вместе с ледяным ветром залетали противные моросящие капли. Чудесно. Верх аккуратности и внимательности, лейтенант Калужный. — Это что ещё такое, — пробормотала Таня, направляясь к окну. Плотно закрывая его, закуталась в одеяло сильнее и направилась к шкафу в поисках сухпайков.       В следующую секунду она возблагодарила небеса за то, что научилась не кричать, потому что прямо под её ногами возникла мертвенно-бледная рука. Для верности прикрыв ладонью рот и прерывисто вдохнув, попыталась вжаться в стену, а лучше — выскользнуть из комнаты, подальше, обратно на пятый, куда угодно, но это оказалось не так-то просто: стоило Тане дёрнуться, как на диване кто-то пошевелился, и она разглядела его лицо.       Перед глазами как-то сразу вспыхнули звёздочки, а лёгкие (или рёбра, кто там разберёт) предательски заныли.       Чего ещё ты ждала?       Калужный был совсем бледным, лежал раскинувшись, задрав голову. Серая футболка на груди промокла насквозь, закрытые глаза — какие-то измученные. И мешки его под глазами неудивительны, если он спит так каждую ночь. И он… он метался по этому узкому дивану, бормоча что-то.       Ему снятся кошмары. Что же, лейтенант Калужный. Не так уж мы и не похожи, а? Ему снится всякая жуть, и, наверное, это нормально после всего того, что Калужный увидел там.       Таня с трудом соображала, что делает. Она просто знала, что должна во что бы то ни стало вытащить его из той крови, в которой он тонет, из огня, в котором горит, из дыма, в котором не может дышать. А может, из всего этого вместе, как вытащил её он. Он урод. Но он-то сделал это.       Его боль показалась почти осязаемой, и Таня подумала: ещё чуть-чуть — и он правда сгорит, утонет и задохнётся. А она потом будет много раз видеть во сне измученное мертвенно-бледное лицо.       Лицо у него гораздо красивее, когда ему хреново. Может, потому что оно становится честным? — Товарищ старший лейтенант... А товарищ старший лейтенант... Товарищ Калужный... Это всё вам только снится, — тихо и нерешительно проговорила она, подходя ближе боком и осторожно протягивая руку. Нужно просто коснуться плеча. — Давай, проснись… — пальцы всё-таки дотронулись до мокрой ткани футболки, и Калужный мгновенно дёрнулся, сильно, резко вдохнув, и ошалело посмотрел вокруг.       Ей почему-то на секунду показалось, что его глаза будут красными, с лопнувшими капиллярами, но, когда Калужный поднял на неё расфокусированный взгляд, они оказались просто почти чёрными. Обычными.       Непонимающими и, может, оттого не злыми.       Ладно, с оскорблениями, которые вот-вот обрушатся на неё, и всем остальным она разберётся потом. Быстро скинув одеяло с плеч ему на колени, Таня обернулась в поиске чайника и заметила на стуле сухую чистую тельняшку. Быстро, стараясь смотреть на него как можно меньше, протянула её Калужному. — У вас тут окно нараспашку было, снега намело, и холод жуткий, переоденьтесь. Я сейчас уйду.       Рука замерла в воздухе. Калужный сидел, не шевелясь. — Выйди, Соловьёва, — беззвучно сказал он одними губами, смотря сквозь неё. Куда-то в сторону.       Нет. Сегодня не выйдет, Калужный, нет уж, только не сегодня. — Мне вот всё равно, что вы сейчас мне скажете, — почти зажмурившись, быстро, но твёрдо сказала она. — Вот честное слово, можете кричать на меня сколько хотите, я не уйду, пока вы не переоденетесь и не закроете окно, ясно?       И откуда это в ней?       Калужный поднял на неё глаза, полные вязкой темноты. И почти отчаяния. Совершенно расфокусированные.       Протянул руку, как робот, отвернулся зачем-то, стянув серую футболку. Она тоже отвернулась, только завидев полоску кожи над спортивными штанами. Странные они. Как подростки — чего стесняться? Разве Калужный не должен по законам жанра щеголять прессом?..       А она почему отвернулась? Сколько раз видела других курсантов почти что голыми, на полевых, на выходе из душа, да где только не. А сейчас вот только полоска его кожи — а кажется, что смотреть нет права.       Калужный снова обернулся, всё так же глядя в пустоту, и поднёс левую ладонь к лицу. Провёл ей по глазам, будто пытаясь вернуться в реальный мир, прогнать тяжёлое наваждение. В тусклом свете фонаря она вдруг заметила на правой стороне его груди, там, где тельняшка не прикрывает кожу, маленькую выпуклость, будто кусочек какого-то шрама. — Вам снятся кошмары? — загнанно спросила зачем-то очевидное, чувствуя его взгляд. Через секунду он повернулся спиной. Будто снова переживал что-то старое. Только… как-то глубже. Болезненней.       Это — боль.       Это — пустота. — Соловьёва, ты чего здесь забыла, а? — едва слышно проговорил он. — Пришла меня лечить да спасать? Думаешь, ты умнее всех, ты всё можешь, только... Только нет. Нет. И я не тот, кто ты думаешь. И я... — он отвернулся, и Таня увидела, как подрагивают в темноте очертания его плеч.       Все слова, все грубости, сказанные им, просто растворились в чёрном облаке его измученных глаз.       Вдох. Вдох. Выдоха как-то не получается. Тринадцатое декабря, половина первого. Калужный ещё в полусне, может, поэтому говорит: — Господи, почему я всегда делал неправильный выбор?       Прежде чем подумать хоть что-то, она сделала шаг.       Замерла в десяти сантиметрах от рвано вздымающейся спины. Почувствовала тепло, исходящее от чужой кожи. Живой кожи. Живого человека. Закрыла глаза. — Это… это всё равно, — прошептала тихо. — Соловьёва… — тихий голос прямо у её уха. Она знала, что он сейчас чувствует её дыхание. — Знаете, как говорят? — быстро выпалила она, почему-то отчаянно боясь того, что он не услышит, не даст ей сказать. — Перед тем как зайти, солнце встанет для всех нас. — Чушь собачья, — Таня не услышала, а будто уловила колебание воздуха.       Никогда после она не сможет ответить, где взяла храбрость подойти и уткнуться носом в тёплую его спину. Просунуть руки на его грудь, судорожно сцепив их там почти в кулаки. Почувствовать всем — носом, ладонями, шеей, щеками и грудью — не просто мужчину. Его. Антона Калужного.       Имя будто ударило, а затем ударило и осознание того, что сейчас, вот ещё через две секунды, он оттолкнёт её. Сбросит её руки со своей груди.       Всё равно. Таня зажмурилась, ощущая, что он не дышит. Ничего. Значит, дышать она будет за двоих.       Кожа к коже — нос прямо к обнажённой лопатке. Горячо. Страшно-непривычно. Страшно-спокойно. И вот сейчас, сейчас...       Его рука накрыла её судорожно сжатую в кулак ладонь.       Дыхания нет. Если это паническая атака, на секунду подумалось ей, то пусть будет. Пусть. Потому что его осторожные пальцы едва ощутимо поглаживали её костяшки, заставляя сжатые до побеления пальцы распрямляться.       Антон Калужный пахнет так, что хочется дышать и дышать.       Распахнув глаза, Таня увидела его тёмные волосы и окно, а там — снег. Настоящий, большой, хлопьями. Первый в этом году.       Он пахнет и снегом тоже. — Это ничего не значит. Зачем ты?.. — Калужный не договаривает, и голос, искажённый, как будто и не его, замирает в воздухе. — Я знаю. Знаю. Каждому нужно тепло, — едва слышно шепчет Таня, цепляясь за его ладони холодными пальцами. — И тебе? — ещё тише, севшим голосом.       Таня прислонилась лбом к его плечу. — И мне.       Через десять минут, сказав девчонкам, что ничего не нашла, и укрыв Валеру, она подошла к тумбочке у кровати. Взяла в руки стопку белых листов, поднесла к окну, так, чтобы свет с улицы помог ещё раз прочитать тёмные буквы. Нашла среди стопки заявлений девчонок своё.       Завтра утром все эти листы уже будут лежать в кабинете начальника училища.

Начальнику ПВВКДУ Звоныгину С.С. от Соловьёвой Т.Д.

Рапорт

Прошу зачислить меня, Соловьёву Татьяну Дмитриевну, обучающуюся второго курса, добровольцем в действующую армию и направить на фронт.

13.12.2017